Вам, моим нынешним читателям, живущим в наш просвещенный век, тогдашние мои страхи и псевдородительские опасения за честь Ортенс покажутся нелепыми и ханжескими. К тому же, если считать, что один лишь Доменико был тем, кто на нее мог покуситься, они были и неуместными, по крайней мере, в то время, ибо Доменико получил письмо из Милана от Мерлини. Я ему сам это письмо отдал в руки вместе с утренним кофе, поднявшись рано, чтобы следить за нравственностью. И ведь я, идиот этакий, сам в тот день собирался на свидание, да еще в самое неподходящее время. Но довольно об этом. Мерлини срочно требовал экземпляр хотя бы вокальной партитуры “Бедных богачей”. Она предполагалась к постановке к открытию осеннего сезона в Ла Скала вместе в первыми двумя одноактными операми “Триптиха” Пуччини. Кроме того, предполагалось открыть сезон балетом Байера “Фея кукол”[205], в последний раз дававшегося 9 февраля 1893 года, а также премьерой “Фальстафа” Верди; но чтение партитуры подтвердило слухи о ее посредственном качестве. Итак, хотя никаких обещаний не было, все же Доменико имел некоторые шансы. Прочтя письмо, Доменико, еще не успев одеться, голым по пояс пустился в пляс, радостно целовал Ортенс и, хотя и не столь уверенно, меня. В какой-то момент он вспомнил, что есть и моя доля участия в написании либретто, и принялся со слезами на глазах выражать то, что Ортенс, которая еще также не успела одеться и была лишь в халате, назвала Kunstbruderschaft[206]. Но вскоре он забыл о моем участии, это был его день.
Ортенс и я проводили его на вокзал прямо перед полуднем. Он сказал, что скоро вернется, оставив большую часть своих вещей у меня и взяв с собою лишь вокальную партитуру и незавершенную оркестровку; сказал, что даст нам знать о себе. Садясь в поезд до Вентимильи, он снова расцеловал нас. Экстравагантные тосканские прощальные жесты с его стороны, сдержанные английские — с нашей. Мы с Ортенс посмотрели друг на друга, когда он уехал.
— Все в порядке, ты же знаешь, — сказала она. — Я — не героиня Генри Джеймса, жаждущая быть соблазненной пленительным южанином.
— Понятно. Какую именно героиню ты имела в виду?
— А-а, ну помнишь, из той маленькой книжки, которую он тебе подарил, Мэйси или Тилли, или как-то еще ее звали, в общем ужасная старая зануда. Ну, из той книжки, которую он так любовно надписал: “От вашего временно занемогшего, но все еще, по большей части, веселого друга и наставника”. Как ты полагаешь, обедать еще рано?
— Ну, понимаешь, — ответил я, — у меня сегодня в обед назначена встреча. С одним молодым актером, приехавшим сюда в отпуск. Может быть, ты себе что-нибудь приготовишь сама, а вечером поужинаем вдвоем где-нибудь и обсудим планы на будущее. Например, у “Эза”. Там бывал Ницше, он там написал несколько глав “Так говорил Заратустра”.
— Это значит, что там вкусно готовят, верно? Сестра Гертруда нам часто рассказывала про сверхчеловека. Так это тот самый человечек, которого ты встретил вчера вечером? Тот стройный блондин, которому ты пришел на помощь?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну как же, подсобил ему в его рвотной муке, поддержал страдающую голову.
— Видишь ли, я его узнал. Он должен был играть в одной из моих пьес, но потом что-то не сложилось. Я также знал его отца, — добавил я, — сэра Джеймса Карри. Погиб. Он теперь круглый сирота, бедный мальчик.
— Можешь мне не рассказывать все это, — ответила она. — Я и так ясно вижу как ты трепещешь в предвкушении объятий его гибкого тела. Пожалуйста, делай что хочешь. Только, пожалуйста, перестань изображать высоконравственного старшего брата, вот и все. Бррр. Так чем же мужчины занимаются друг с другом? — снова спросила она.
— Примерно тем же, чем мужчины занимаются с женщинами. С поправкой на анатомию, так сказать.
— Это ведь дурно, не так ли? Это то, что сестра Магда назвала бы грехом против природы. Это должно быть дурно, противоестественно.
Мы прогуливались по рю Гримальди, залитой мартовским солнцем.
— Некоторым из нас, — заметил я, — естественные вещи кажутся противоестественными.
— Это ведь неправильно, не так ли? Это болезнь, верно ведь?
— Значит, Микеланджело был болен, так что ли? — я ведь ей это уже говорил. Или нет, конечно, я матери это говорил. Да и, разумеется, было нечто болезненное в экстравагантной мускулатуре Давида и в фигурах “Страшного суда” Сикстинской капеллы.
Так уж некоторые из нас устроены, — это я, несомненно, говорил ей раньше, — такими уж мы созданы.
— Не верю я этому, никто не создан таким. Бог бы такого не позволил.
— А, снова вспомнила о Боге. Мы уже его не ненавидим, не так ли?
— Тебе нужно обратиться к психо… как его, — заметила она.
— А я полагал, что Церковь не одобряет этой любительской душевной хирургии.
— Ну, ты же Церкви не принадлежишь. Только биологически чистые могут ей принадлежать. Ладно, забудь.
Мы подошли к подъезду многоквартирного дома напротив Марсельского Кредитного общества. Дверной молоток парадной двери был выполнен в форме усмехающейся головы монаха в капюшоне, наверное с намеком на название княжества. Я отдал ей ключи.
