— Придется мне, наверное, идти пешком в Милан. Может быть, по дороге подцеплю какого-нибудь грязного миланского мальчишку. Готового за пару чентезимо сдать в прокат свою culo[252].
— Совсем нет нужды казаться отвратительным.
— О да, нужда есть. Фарисей. “Благодарю Господа за то, что создал меня чистым”. Никогда не любил вашей вонючей профессии. Я ухожу сейчас же.
Я так и сделал, добрел пешком при свете луны до городка, нашел там гараж с “Даймлером”, скорее всего, брошенным разбитыми австрийцами судя по помятому капоту и дырами от пуль в задней дверце; шофером был старикашка, ругавший британцев за то, что втянули Италию в войну, а значит и во все нынешние беды. Тем не менее, он отвез меня, содрогающегося от ярости и презрения, в гостиницу, содрав втридорога. Метро в Милане в те времена еще не было. Я не поехал на следующий день на Лаго Маджоре, как собирался ранее. Для этого нужно было доехать на такси до вокзала Гарибальди и успеть на поезд, идущий в Арону на западном берегу озера. Но улицы были запружены воинственно настроенными рабочими, несущими портреты Ленина и лозунги о свободе. Кучка из пяти рабочих повалила карабинера и забивала его ногами до смерти. Когда мое такси к ним приблизилось, они приняли меня за буржуя-кровососа и собирались выволочь меня из машины и показать мне, что значит скорое революционное правосудие. К ним присоединились другие, бившие стекла, улюлюкавшие, тянущие руки. Прекрасные северо-итальянские лица, искаженные политикой. Мой шофер был явно не на их стороне. Он прибавил скорости, переехав с тошнотворным хрустом тело павшего карабинера, они с воем, прихрамывая погнались за нами. Я почувствовал приближение сердечного приступа подобного тому, что случился тогда в Баттл на Хай-стрит, под дождем, когда я шел к матери с тем, чтобы узнать о ее смерти в тот момент, когда я постучался в дверь. Но приступ миновал и, как мне показалось в том полубредовом состоянии, ударил вместо того в заднее стекло машины. На самом деле, стекло разнес удар свинцовой трубы. Водитель, даже не спрашивая, куда мне ехать, домчал меня кружным путем до вокзала. Он знал, что я иностранец; дайте мне возможность уехать заграницу и не видеть более позора Италии. У вокзала стояли вооруженные войска.
— Они ведь загипнотизированы, — сказал мне водитель, когда я с ним расплачивался. — Чего от них ждать? Опьянели от происходящего в России. Думают, что большевизм — ответ на всю эту чертову кутерьму. Трусливые политики, трусливая полиция. Но нет, они не победят, нет, не сумеют. Патриоты из Трентино им не позволят, и я — один из них, клянусь Иисусовой матерью. Слыхали про Сансеполькристу? Нет, конечно, вы же иностранец. Они запомнят пьяцца Сан Сеполкро, говорю вам, и все, что там решилось. В марте это было.
Точнее 10 марта. В комнате с видом на площадь Святого Гроба Господня, принадлежащей миланскому еврею. Позаимствовали черные рубашки у смелых Д'Аннунцио и назвали себя Fasci Italiani di Combattimento — итальянские боевые группы. Они остановят красных бандитов, убивающих полицейских на улицах.
— Больно не будет, тебе понравится, вот увидишь, — задыхаясь шептал Роберт. Он нежно расстегнул у юноши ворот рубашки, снял ее через его курчавую голову и бросил на пол, где она и легла вялая, как и тело юноши.
— Ральф, Ральф, — бормотал он, лаская юную плоть, снова и снова водя своей рукой по его тонким, но мускулистым рукам, поросшим нежным пушком, по его гладкому подтянутому животу, гладкой спине, нежно очерченной груди, маленькие соски которой уже начали отзываться на влажные горячие поцелуи Роберта. Все еще припав в страстном долгом поцелуе к устам юноши, Роберт на ощупь рвал пуговицы его брюк.
— Ральф, милый мой, мы оба должны быть одинаково обнаженными, как в тот день, когда мы родились, потому что сейчас мы оба родимся заново. Весь мир покажется иным, вот увидишь, это — начало новой жизни для нас обоих, — шептал он.
Внешний мир, чужой мир полный ненависти и отвращения, напомнил о себе звоном колокола у Святого Ангела, но это был звон благовещенья, Ангел Господень гласил о близившемся чуде. Его ищущая рука ощутила нарастающее возбуждение юноши, шелковистую кожу напрягшейся отвердевшей плоти, он ласкал дрожащей рукой этот царский скипетр и двойную державу.
— Сейчас, сейчас, — задыхаясь шептал он, — не двигайся, Ральф, любовь моя.
