Снова слившись с юношей в поцелуе, Роберт нащупал преддверие любовной пещеры и ввел в него свой пульсирующий стержень, набухший как царская булава. Юноша вскрикнул, но, как показалось Роберту, не от боли, а в знак приятия. Вдохновленный этим, Роберт нежно продвинул бремя своей пульсирующей плоти в трепещущее тепло священной расщелины, шепча нежные слова, слова любви, а ангельский колокол все гудел безгласно. И вот обещание приблизилось, Ангел Господень возвещал, ритм древних тимпанов неощутимо ускорялся, ангелы Господни запели серебряными голосами, звук их наполнил всю вселенную вплоть до самых отдаленных уголков, где подобно застенчивым морским тварям мерцали неизведанные звезды и еще не открытые галактики. Затем наступило безумие, засушливый горячечный хриплый бред, выкрики немыслимых слов, молитвы давно погребенным в земле или забытым в пыльных пещерах с незапамятных времен богам, кого чтили те, чьи рты давно уж забиты землей, чьи злобные орды под знаменами Галилеи разбили в прах древние империи Фаз и Хларот.
И затем, о чудо из чудес, засуха сменилась потопом, будто прорвало плотину, влага залила всю сухую растрескавшуюся землю, голос Роберта запел как труба в экстазе извержения. Любовь его не в силах выразить себя словами лишь повторяла имя “Ральф, Ральф, любовь моя”, губы раскрытые в безмолвной благодарственной молитве сомкнулись вокруг Ааронова жезла юноши и нежно ласкали его, как виноградину, оттягивая момент извержения; Ральф извивался и стонал, и обрывки слов, вылетавших из его уст, были странны. Solitam… Minotauro… pro caris corpus… Латынь, какой-то всплывший в памяти старый урок, давнишняя попытка совращения в библиотеке иезуитской школы, он об этом говорил; предположение вспыхнуло в остывающем мозгу Роберта. Затем Ральф быстро изверг обильно терпкую и сладкую жидкость, Роберт с жадностью глотал это молоко любви. Потом они лежали, оторвавшись друг от друга, оба не в силах говорить и буря в их сердцах постепенно стихала; голова Роберта покоилась на чреслах юноши, правая рука Ральфа ласкала его мокрые спутанные волосы.
Когда они затем пошли вместе в кафе за углом, они не держались за руки подобно любовникам и не прикасались друг к другу. Они осмотрительно шли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, как будто оставляя пространство для невидимого и безмолвного третьего, чье присутствие они чувствовали, но кого нельзя было описать словами. Затем они сидели за столиком снаружи, Роберт с абсентом и маленькой бутылкой “Перрье”, Ральф с лимонадом. Августовский Париж вокруг дышал усталостью. Бородатый францисканец прошел мимо, размахивая требником в такт веселой походке.
— Грех, — улыбнулся Ральф, — он бы счел это грехом.
— Ты чувствовал себя грешником?
— Это было достаточно приятно, чтобы соответствовать понятию греха. Нет, “приятно” дурацкое слово. Это невозможно описать словами. Можно лишь повторить.
— Чего бы тебе хотелось на обед?
— Мяса. С кровью. — Ральф понимающе улыбнулся. Он протянул веснушчатую руку и дотронулся ею до руки Роберта, коричневой, худой, лишенной веснушек, затем виновато отдернул руку.
— И государства, и церковь, — сказал Роберт, — должны запрещать наслаждение. Наслаждение делает того, кто его испытывает, безучастным к власти обоих. Я хотел бы, чтобы ты посмотрел вот это, — добавил он, — это не отнимет много времени. Небольшая вещица, которую я начал писать.
Он вынул из наружного кармана пиджака одну или две страницы исписанные аккуратным почерком фиолетовыми чернилами с тщательно подчеркнутыми правками и аккуратно обведенными вставками с указующими стрелками. — Ты сам мне прочти, — ответил Ральф, — вокруг нет никого, кто понимает по-английски. Да и вообще никого рядом нет.
И Роберт стал читать медленным и четким голосом:
— Вначале Бог сотворил небо и землю. И светила в небесах, и бурное море, и тварей земных, летающих и живущих в воде. И создал он человека по имени Адам и поместил его в прекрасном саду, и сказал ему: “Адам, ты — венец моего творения. Твой долг ко Мне — быть счастливым, но ты должен будешь трудиться ради своего счастья и открыть для себя, что именно в труде и есть счастье. Твой труд будет приятным трудом, ты должен будешь ухаживать за этим садом, в котором растут всевозможные плоды и коренья, насаженные Моей Божественной Рукой для твоего удовольствия и прокормления. И ты будешь следить за жизнями тварей, чтобы они не убивали друг друга бессмысленно. И да будет так, что смерть не внидет в сад, ибо это сад, где бессмертие должно цвести как пышный цветок”. И ответил Адам: “Я не знаю таких слов, смерть и бессмертие. Что они значат?” И ответил Бог:
