— Это чепуха, — сказал Карло, беря очередной апельсин. — Моральные суждения приложимы лишь к поступкам, а не к вещам.
— Но писательство и есть своего рода поступок, — возразил я. — Можно ведь иметь моральные суждения о столяре, делающем плохие стулья.
— Лишь в том случае, когда он продает их, выдавая за хорошие.
— Оскар Уайлд, — мрачно заметил Раффаэле. — Вы себя называете учеником Оскара Уайлда?
— О нет, — улыбнулся я. — Он был типичным писателем викторианского века. Мы должны быть писателями века двадцатого, людьми пережившими ужасный катаклизм войны. Назад пути нет.
Карло закончил сосать апельсин и встал.
— Возьму-ка я несколько апельсинов с собой, — сказал он, ухватив сколько мог унести. — Вдруг ночью захочется. Однако, день был насыщенный. Наверное, буду спать как убитый.
— Да, день и вправду был насыщенный, — согласилась его мать, тоже вставая. — Но счастливый.
Она поцеловала сыновей, а потом и меня.
— Ваша комната готова, — сказала она. — Раффаэле вас проводит. Ваша сестра — самая очаровательная девушка. Я очень счастлива, — добавила она.
— Не могли бы вы, спросил Раффаэле, — на минутку зайти в библиотеку?
— Ваш взгляд напоминает мне моего отца. Когда я приносил домой из школы плохие оценки.
— Это имеет некоторое отношение к оценкам.
— Так-так-так. Вы меня уже испугали.
Библиотека была замечательна обилием скверно сделанных бюстов различных итальянских авторов: Фосколо, Монти, Никколини, Пиндемонте[250] неотличимых друг от друга, со слепыми глазами и вздернутыми к люстре носами. Стояли там и переплетенные в кожу книги, как в деревенской библиотеке в Англии, нечитаемые, немногочисленные, Италия не столь уж богата литературой.
Но был там и очень искусно сделанный флорентийский глобус, возле которого мы и уселись в кресла; я крутил глобус, а он разливал виски из квадратного графина, который он извлек из погребца английской работы. “За счастливых молодоженов”, — предложил я тост.
— Я надеюсь. Надеюсь, что все обернется к лучшему. Я ведь не знаю ничего о вашей сестре, видите ли, да и о вашей семье. Но Доменико сделал свой выбор.
— А Ортенс — свой.
— Да-да, я полагаю. Вам известен некто по имени Ливрайт?
— Разумеется, это мой нью-йоркский издатель. Я имел в виду, что мы переписываемся. Лично я с ним никогда не встречался.
— Я состою членом клуба в Чикаго, он называется клуб “Меркурий”, для бизнесменов, как вы понимаете; Меркурий, говорят, был богом бизнесменов.
— И воров.
Он не счел это смешным.
— Этот Ливрайт был гостем клуба, приглашенным одним моим другом, тоже бизнесменом. В клуб “Меркурий”. Должен вам заметить, поскольку он ваш издатель, что он не произвел на меня впечатления высокоморального человека. Его интересуют лишь деньги. Он готов их зарабатывать на скандале точно также как и на благочестии, преданности или серьезных наставлениях. Он считает, что благодаря этому он — хороший бизнесмен. Нехороший, сказал я ему, преуспевающий, но нехороший.
— Он по воспитанию кальвинист. Не уверен, что он понимает разницу.
— Нет? Я говорил с ним о вашем труде и он был удивлен, что я знаком с ним. Я сказал, что только видел вашу книгу, но не читал ее. Прочел только первую страницу. Я запомнил фамилию Ливрайт, поскольку на первой странице идет разговор о том, что один из персонажей называет праведной жизнью.
— Это должно быть “Перед цикутой”, — сказал я. — Нет, постойте, в Америке он вышел под другим названием. “Испить чашу”, плохое название. Это о Сократе. Жаль, что вы не смогли его одолеть.
— Нет, нет, нет, нет, ради Бога. Я большинства романов не могу осилить. Я вообще, наверное, не тот, кого бы можно назвать читателем. Но ваше имя мне было известно, конечно, поскольку мать написала мне о Доменико и его влюбленности.
— Вы говорите так, будто это несерьезно. Он, действительно, ее любит. Но, извините, я бы хотел, чтобы вы дошли, наконец, до сути.
— Ливрайт очень любезно прислал мне папку статей о ваших трудах. В одной из них говорилось о нечистоплотности, непристойности и, кажется, о чувственности. Папка эта здесь, в ящике стола. Наверное, мне следует вынуть ее.
Но он выглядел усталым, день был хлопотный.
— Это, должно быть, мой первый роман, — сказал я. — “Однажды ушедший”. Кажется, в Америке он вышел под названием “Не возвращайся”. Такое неудобство, эти разные заголовки.
— Ливрайт также говорил о вынужденности вашего отъезда из Англии и о том, что вы не смеете возвратиться туда. Из-за какого-то скандала. Это правда?
— Послушайте, Раффаэле, если позволите мне так к вам обращаться, это мое личное дело. Пытаться отрицать заявления Ливрайта значит и вас посвящать в него. Я вижу, что мне придется сменить американского издателя.
