— Прекрасно, значит как Нассау из Ист-Оранж. Привел в семью американку и язык Америки. А теперь к этому примешается английская и французская кровь. Вот если бы еще Раффаэле женился на негритянке…
— Довольно, — прервал его Раффаэле, — шути да знай же меру.
— Я говорил про кровь, — продолжал Карло, — но кровь у всех одинаковая. Хотя нет, у одних она горячая, а у иных — холодная. Холодная вот у Кеннета, например, а горячая у средиземноморцев. — Хотя, нет, все мы тут — северяне, все с прохладцей. Мать откуда родом? Из Генуи и Альто Адидже. Куда уж холоднее.
Он впервые назвал меня по имени: я теперь стал членом их семьи.
— Я раньше думал, — сказал я, — что все итало-американцы происходят с юга. Из Калабрии или Сицилии. Скорее, из Сицилии.
— С Сицилией мы не хотим иметь ничего общего, — сказал на это Раффаэле. — Сицилийцы — это погибель для Соединенных Штатов. В Чикаго, в основном, неаполитанцы, тоже не подарок, но хоть сицилийцев не пускают. А вот Нью-Йорк… — добавил он, содрогнувшись.
— Перемены, перемены, — воскликнул Карло, — ты на себя посмотри, Раффаэле, настоящий американец из Чикаго, а между тем, по традиции и по праву тебе полагалось бы быть здесь и занимать место бедного нашего отца. Но перемены подсказали тебе, что будущее за американским большим бизнесом…
— Я много думал об этом, — ответил Раффаеле, — но Дзио Джанни пока тут справляется. К тому же, наш продукт завоевывает все большую популярность. Панеттони, консервированные помидоры…
— Дзио Джанни? — удивился я. — Это тот, который пел песенки, забавно заикаясь?
— Заикаясь? О, balbuzie. Нет, это был старый Самбон, — ответил Карло, — а Дзио — управляющий. Дядюшка Джек, как ты его, наверное, назовешь, нынче скорбен животом и не смог прийти. Съел чего-то не того в Падуе. Не может есть за пределами своей области. Завтра или послезавтра ты его увидишь.
— Я завтра уезжаю, — ответил я. — Книгу надо заканчивать.
— Мне пора идти, — сказала сестра Умильта, — мне разрешили отлучиться только до десяти вечера.
Ее монастырь, как я понял, находился неподалеку, в Мельцо[249]. — Нет, нет, провожать меня не надо. — Английский ее был не так богат идиомами, как у других членов семьи. Она поцеловала мать, братьев, а напоследок и меня, сказав: “Вы дали дорогому Доменико жену”, что вряд ли соответствовало истине. Затем: — Вы не помните, где мой велосипед? — Карло помнил.
Когда она ушла, Карло спросил меня: “Книга? Роман?”
— Да. Страниц двадцать осталось дописать. О слепой девушке и мужчине-калеке, которые женятся и производят на свет прекрасных детей. — Затем я неосмотрительно добавил. — Не очень хорошая книга получилась, много всякой чепухи.
— Ну вот, — закричал Карло, — зачем же писать много всякой чепухи?
— Начало было многообещающим и даже захватывающим, — ответил я. — А потом я осознал собственное неумение, неистребимую сентиментальную жилку в моей душе, бедность стиля и неспособность улучшить его. Но уничтожить написанное я не в силах, это все равно, что убить живое существо. Кроме того, надо ведь и на жизнь зарабатывать, а читатели менее придирчивы, чем я сам. Так что, хоть и безнадежно, но я, все же, допишу ее и отошлю издателю, а потом о ней забуду в надежде написать нечто лучшее в следующий раз.
— И помолитесь об этом, наверное? — спросила мать.
— Некоторым образом, — осторожно ответил я, — можно сказать и так, помолюсь.
— Но если книга аморальная и скандальная, — спросил Раффаэле, — вы считаете допустимым молиться о том, чтобы написать ее как можно лучше?
— О, — улыбнулся я, — я не могу считать произведение вымысла моральным или аморальным. Оно должно лишь отражать мир как он есть без всяких моральных предубеждений. Это уж задача читателя — изучать природу мотивов человеческих поступков и, возможно, узнать нечто новое о мотивах тех общественных сил, которые берутся судить эти поступки, тех сил, которые, как я понимаю, мы и называем системой общественной морали.
— Есть божественная мораль, — ответил Раффаэле, — и только эта мораль и имеет значение. — Он явно вторгался на территорию Карло, но тот в этот момент был поглощен тем, что высасывал апельсин с жадностью ласки, сосущей мозг. — Я считаю возможным, более того, не столь уж необычным появление книг, отрицающих божественную мораль, и считаю такие книги опасными и вредными для чтения.
— Я не думаю, что мои книги относятся к этому типу. Романы, написанные мною, вполне обычны с точки зрения общепринятой морали. Я, конечно, изображаю в них неправые поступки, но таковые в моих романах всегда влекут обычные наказания. Никому ничего просто так не сходит с рук в моих романах. Меня это иногда беспокоит. Поскольку в жизни все не так. Помните, что пишет в своем романе мисс Призм из “Как важно быть серьезным”. Добро вознаграждается, а зло наказывается. Потому это и называют вымыслом.
— Этого я не знаю, — ответил Раффаэле. — Чье это?
— Оскара Уайлда. Он, кстати, сказал, что в литературе есть только один вид аморальности — писать плохо.
