После обеда с красным мясом и еще более красным вином любовники вернулись в свой Эдем на пятом этаже дома 15-бис по рю Сент-Андре дезарт. Во время их жарких и потных объятий Ральф сказал: “Значит, звери стали нашими братьями”.
— Что ты имеешь в виду?
— Вот что.
И юноша овладел своим любовником как зверь, погрузив в него свой мощный жезл грубо, без всякой нежности, без любовного шепота, с хрюканьем и воем, в кровь царапая нестрижеными ногтями его живот и грудь, и небеса раскрылись им обоим слепящим сиянием очертаний благословенного имени.
— Благословенное имя в задницу, — провозгласил Форд Мэдокс Форд[253]. Он выдохнул клуб крепчайшего табачного дыма, от зловония которого скисло вино в бокалах. Впрочем, дурной запах изо рта был ему простителен, даже заслуживал почтения: он был обонятельным эквивалентом потерянной в бою конечности, поскольку капитан Форд пережил газовую атаку, служа добровольцем в пехоте, и был презираем за свой патриотизм некоторыми представителями литературного Лондона, бравый солдат среди мерзких симулянтов.
— Я не имею в виду свою собственную задницу, — сказал он и, затем, добавил. — Моя ведь никуда не годится, верно?
— Вы имеете в виду содержание или стиль?
— Одно неотделимо от другого, вам бы следовало это знать. У Джозефа Конрада[254] море пахнет толковым словарем, я ему всегда говорил об этом, но он не желал слушать. А ваше педерастическое траханье пахнет попами, снявшими рясы. Или штаны, если угодно. — Он снова дохнул обожженными фосгеном легкими. — Если под содержанием вы подразумеваете общую тему произведения, совращение юноши и переписывание книги Бытия — ну что ж, это, само по себе, достаточно скверно, но это мое мнение гетеросексуала, а не редактора. Как редактор я вам говорю, что от вашего стиля разит грязными сорочками и потными носками. Возможно, вы зарабатываете себе на жизнь писанием книг, но не пытайтесь называть это литературой.
— А что есть литература?
— О, дорогой мой. Спросите вон Эзру. Слова полные смысла, ответит он вам. Заставьте их звучать по-новому, скажет он.
Эзра Паунд, кажется, танцевал с Сильвией Бич[255], а может это была Адриенн Монье[256]. Да и Эрнест Хемингуэй околачивался где-то поблизости. Форд просто топтался рядом с миниатюрной ирландкой, кудрявой шатенкой едва достававшей ему до нагрудного кармана, что избавляло ее от ощущения его зловонного дыхания. Она называла себя художницей. Джаз-банд состоял из негра-кларнетиста по имени Трюк Вандербильт, ударника с протезом вместо левой руки, приехавшего из Марселя, чахоточного скрипача и моего зятя Доменико. Заведение называлось “Бал Гизо” и находилось на бульваре Капуцинок.
Отрывок из моей новеллы “Возвращение в Эдем”, которую Форд якобы прочел (он никогда ничего не читал внимательно, если это было не по-французски, просто, выхватывал случайную фразу и уж ее никогда не забывал: ах, ну да, благословенное имя Туми) и вы только что прочли и, возможно, решили, что это была бурная возмущенная реакция на ханжество Раффаэле, на самом деле был написан четырьмя годами позже свадьбы и был, скорее, попыткой примазаться к неожиданной откровенности, которую парижские изгнанники, в особенности Джим Джойс, выдавали публике под святым именем модернизма. Форд Мэдокс Форд затеял создание нового журнала “трансатлантическое обозрение” (без заглавных букв, что считалось модным как галстук от Шарве), и мне не терпелось тогда завоевать репутацию серьезного автора в литературных кругах, а не только у читателей из простонародья в Кэмдентауне. Я предвидел, каков будет вердикт Форда, но все равно очень огорчился.
— Вы говорите так, будто зарабатывать на жизнь писательством дурно, — сказал я. Я называю литературой словесное общение. Я словесно общаюсь с большой аудиторией читателей. За это я готов последние зубы заложить.
— Цена этого слишком высока, дорогой мой.
— Цена ясности, понятности?
— Цена словесных штампов, полуправды, компромиссов, боязливости.
— Тут нет никакого намека на трусость, — ответил я, приняв из его вялой руки машинописную рукопись третьей главы “Возвращения в Эдем” и помахав ею у него перед носом, точно это была опись его имущества. — Такого никто еще не писал. И не пытайтесь говорить мне про какие-то компромиссы. Вы не можете руководить журналом, не консультируясь с теми, кто его финансирует. И не вам ухмыляться по поводу боязливости. Вам просто не хватает смелости опубликовать это.
— Можете называть недостатком смелости мою эстетическую разборчивость. Мне не хватило бы смелости опубликовать вновь обнаруженный черновик вымаранной главы “Хижины дяди Тома”. Или “Мэнской рапсодии” Холла Кейна[257]. Облеченное в пурпур королевское величество, как же. Benedicent numen.[258]
