Доменико застонал. Он украдкой оглянулся. Хозяин вот-вот вернется с ужином от “Гесперид” на подносе, из ресторана на рю де Сез. “Vite, Boris”, — бросил он. Борис, хитро подмигнув, налил ему коньяку. Доменико залпом выпил его и вернул бокал. Бокал вымыт, ничего не заметно. Хозяин, вероятно побывав там же, где и капитан Форд, не принюхивался к чужим запахам. Я увидел, как к столику Форда и Паунда подошел весь вспотевший Хемингуэй. Адриенн Монье и Сильвия Бич тоже были там. Джон Куинн[264], суровый американский адвокат одетый так, будто пришел в зал суда, вошел, оглядывая присутствующих с гримасой неудовольствия. Форд и Сильвия Бич помахали ему. Куинн подошел к ним. Паунд бешено щелкал пальцами, подзывая официанта. Я понял в чем дело. Куинн был богат и коллекционировал литературные рукописи. Они хотели его напоить.
— Не может быть, что я в этом виноват, — сказал Доменико. — Карло сказал, что такого не бывает.
— Это потому, что в Библии ничего не говорится о мужском бесплодии, — ответил я. — Только о бесплодных женщинах. Он что, предложил помолиться над Ортенс, дабы изгнать из нее бесов бесплодия? Совершенно бесплодная затея. Идите к врачу, оба.
Но я знал, что Доменико хочет ребенка, разумеется сына, не из одного лишь чадолюбия. В производство наследника была замешана кругленькая сумма из Горгонзолы.
— Я дам тебе пятьдесят франков на цветы, — сказал я. — На эти деньги можно купить хороший букет. — Он нахмурился. — Послушай, — продолжал я, — я и письмо с извинениями за тебя напишу, тебе останется лишь поставить свою подпись.
Он улыбнулся одними губами. — Ты на моей стороне. Почему бы это?
— Мужская солидарность, — соврал я. — Ни один мужчина не хочет быть обвиненным в бесплодии. К тому же, я не хочу держать ее у себя в квартире. Черт побери, я не мать ей, царство ей небесное. У меня сугубо мужское общество.
— Что она теперь делает?
— Сидит и ждет письма с извинениями. — Строго говоря, это было неправдой. Она все еще валялась в постели и стонала с похмелья. Надо было мне быть построже и не пускать ее на бал искусств в Пор д'Отейль. Доменико уж точно не позволил бы ей. Но что я мог сделать? Ей было уже двадцать два, взрослая замужняя женщина. Гарри и Каресс Кросби, чета американских бонвиванов с красивой гладкой кожей и трепетными губами, видели ее вместе со мной за обедом у “Л'Алуэтт” на рю дю Фобур Сент-Антуан. Обо мне им в общих чертах было известно и в целом они относились ко мне с некоторым уважением как к писателю, делающему деньги. Книг моих они не читали, но полагали, что они модные и нечитабельные за исключением сексуальных сцен. Они ворковали по поводу красоты Ортенс, которая и врямь в ту пору расцвела. Какая кожа, какие волосы, восхищались они. Она должна прийти на бал Четырех Искусств. Как же Гарри Кросби полагает, что его туда пустят, удивился я, он ведь не студент. Девушки — другое дело. Ничего, пустят, ответил Гарри Кросби. Он изобразит из себя художника, рисующего ню для римской премии. Темой бала в том году был Рим и сенат. Тоги из простыней, тела вымазанные кровью Цезаря, фантастические прически “медуза” у девушек. Мне эта затея не понравилась. Ортенс, наоборот, очень понравилась. Глаза у нее разгорелись, отражая толстуху, сидевшую рядом и объедавшуюся ранней июньской клубникой с шантийи. Что я мог сделать?
Во второй половине дня ее подбросили к подъезду моего дома на рю Бонапарт вымазанную красной краской, голую, не считая длинной бледно-голубой мужской сорочки с запиской приколотой к ожерелью из искусственного жемчуга “Для м. Тоуми”. Консьерж долго и громко возмущенно крякал. Я дотащил Ортенс до своей квартиры, дал ей крепкого кофе, который она тут же извергла обратно.
