К пяти часам, когда я обычно пью китайский чай с птифурами, она еще не могла открыть глаза, но уже могла говорить, аспирин ей помог как мертвому припарки, кроме того, ее выворачивало от нюхательной соли. Сперва был ужин у Кросби на рю де Лилль, 19 в доме, где стены, стулья и даже книжные полки были обтянуты мешковиной. “Как на эсминце перед боем”, — говорил Кросби. Восемьдесят гостей, студенты и девушки. Пунш из шампанского, на который ушло сорок бутылок брюта, по пять бутылок джина, виски и куантро. Канапе от Румпельмайера, большую часть которых размазали по ковру. Гарри, Каресс, Мэ де Гитер (кто?) вместе в одной ванне. Гарри принес в Пор д'Отейль мешок с десятком живых змей. Он развязал мешок и бросил змей из ложи на обнаженных танцоров. Визг, но в конце одна толстая черная девушка стала кормить змея грудью. Под начальные слова мессы были принесены в жертву голуби, что должно было означать языческий латинский ритуал. Настоящая, хоть и разбавленная кровь, пролитая на извивающиеся совокупляющиеся тела. Совокупление? О да. Что ты…? Еще что-нибудь помнишь? О Господи, многое помню, но не все. Она помнила, как проснулась утром в постели Кросби, где лежало еще пять человек. Граммофон ее разбудил. Какой-то мужчина, которого никто не знал, вот в этой голубой рубашке, его завел. Давай, давай, рассказывай, Я все желаю знать. О Иисусе, дай поспать.
— Ждет письма с извинениями.
Он кивнул, затем покачал головой, будто отменяя кивок, встал и пошел назад на эстраду, где уже собирались музыканты. Доменико кивнул однорукому ударнику, уже начавшему отбивать ритм, сыграл вступительный аккорд и затем они все заиграли “Бал задавак из темного города”. Эта музыка напомнила мне меня четыре года назад, меня и Ортенс, Доменико и этого проклятого мальчишку Карри. Я с тех пор вел себя хорошо, любовников заводил только на бумаге. Ну иногда пользовался платными услугами одного любезного сенегальца. Никаких обязательств, никакой любви, кроме как на бумаге. Одинок как черт, не считая моего искусства, каким бы оно ни было. Адриенн Монье пыталась уговорить Куинна потанцевать, но он не хотел или не мог. Крупная золотоволосая женщина в королевском синем платье. “Son frère, — сказал Борис, — est pretre[265]”. Я ответил, что знаю это.
Если Карло и рассказывал когда-нибудь своему брату о божественном чуде отцовства, я сомневаюсь, что Доменико слушал, а если и слушал, то вряд ли верил ему. Я же лишь за неделю до этого побывал в Като (мне пришла идея сделать героем моей следующей книги священника-расстригу) и слышал очень ясную лекцию Карло, в которой он рассказывал о различных ересях, которые должна была искоренять Церковь в первые века христианской эры.
“Прокруст, Варий, Торкват не могли до конца принять доктрины непорочного зачатия. Они оспаривали смысл слова “parthenos”, “дева”, которое, по их мнению, не означало непременно полное отсутствие сексуального опыта. Святой Виттелий, — или кто-то другой; среди первых святых многие носили имена римских сенаторов, — прочел проповедь в Антиохии, в которой он сказал, что матерей бесчисленные мириады, но истинный отец только один, наш Отец небесный. Акт оплодотворения есть такое же чудо творения, как и создание небесной тверди: божественное семя переходит от Бога в женщину, но обычно Бог использует при этом мужчину в качестве посредника-оплодотворителя. Однако это не является для Бога необходимостью и, в порядке демонстрации своей творческой способности, Он оплодотворил деву Марию напрямую в ипостаси Святого Духа, чья первичная функция есть вмешательство Бога-Творца в ход человеческой истории; так что, рождение Благословенного Сына было знаком истинной природы отцовства. Человеческий закон мудро отражает богословскую истину, подчеркивая легкомысленную дерзость человеческих притязаний на отцовство, считая отцовство по природе своей недоказуемым. Глубокая правда, как мудро заметил Тертуллиан, часто содержится в народных пословицах. Мудрое дитя знает, кто его отец, и, разумеется, обратное столь же справедливо. Вопросы есть? “
