— Что, что там о Ньюмене? — музыка стихла, и Эзра Паунд вернулся за столик. Хемингуэй продолжал ходить кругами. Музыканты поднялись, чтобы размяться и отдохнуть, кларнетист что-то выговаривал Доменико, наверное, неверный такт. Бородатый Паунд хмурился, большой поэт, но скверный характер. Его акцент уроженца штата Айдахо сменился эклектическим британским с раскатистым шотландским “р”. — Немногие прозаики, — заметил он, — могут соперничать с Ньюменом. — Он выпил вина.
— Вот это уже лучше, — выпалил Форд. — Вот что вы, наверное, имели в виду. Пурпурное королевское величие прозы благословенного кардинала. — Он задышал с присвистом, что должно было означать смех. — Так бы сразу и сказали. Гармония, намеренные двусмысленности. Видите сами, как нелепо выглядит святой британский кардинал, благословляющий своим сиянием двух мужеложцев.
Дам за столиком не было. Сильвия Бич и Адриенн Монье стояли возле эстрады и горячо спорили о чем-то, кажется, с Ларбо[259]. Я, было, нахмурился, но быстро воспрянул духом. Это же была зависть, эти люди завидовали мне. Я писательством зарабатывал деньги — “Обломки бури” издавались уже в седьмой раз. Тут к столу подошел Доменико. Он сел, чувствуя себя в окружении писателей как рыба в воде; ну как же, ведь его шурин — писатель. Ему принесли минеральной воды, алкогольные напитки музыкантам позволялось употреблять только после закрытия. У хозяина заведения была еще свежа память о пьяном алжирском тромбонисте, использовавшем свой инструмент в качестве орудия нападения в ночь, когда был уволен.
— Вы видели Антейла?[260] — спросил Доменико Паунда.
— Он сказал, что это подойдет. Длина подходящая. — Форд, как всегда мысля скабрезностями, издал короткий присвист. Доменико просиял. Он теперь выглядел как настоящий парижанин из Латинского квартала, стройный, небрежно одетый, нестриженый чердачный музыкант прямо из “Богемы” Мерже. Он и Ортенс жили в двухкомнатной квартирке с видом на дровяной склад в квартале Гобеленов. Двое молодых борцов, никаких денежных подачек из Горгонзолы, но она сама этого хотела. Он играл на фортепьяно и переписывал партитуры. Он делал оркестровку для Поля Трентини-Патетта, сочинителя оперетт. Он и сам продолжал сочинять. Мне было известно, что он сочинил фантазию для четырех пианол, шести яванских гонгов разного тембра и эолифона. Это был несколько запоздалый футуризм, протухший Маринетти[261], брякавший, как разбитый колокол, то что входило в моду благодаря Джорджу Антейлу — аэропланные симфонии, фабричные чаконы и прочий большевистский вздор. Эти двое, Форд и Паунд, были о Доменико куда более высокого мнения, чем обо мне. Доменико был современным. Он играл джаз в настоящем джаз-банде вместе с негром-кларнетистом. Эта его старательно дисгармоничная фантазия будет исполняться на концерте, организованном Антейлом. Богатые охотники безумных развлечений там будут — Гарри и Каресс Кросби[262], леди Гертруда (Бинки) Карфакс, княгиня Каччьягерра. Вот он и сиял. Миновали те деньки, когда мы с ним сочиняли забавную и мелодичную одноактную постпуччиниевскую оперу. Моя неудача с постановкой ее в Ковент Гарден нисколько его не огорчила. Он теперь весь из себя авангардист. Уроки у Нади Буланже? Разве может она научить его гармонии двигателя внутреннего сгорания? Мартину? Он видел автограф Мартину в виде скрипичного ключа на одной из его партитур, ужасно старомодно. Он собирался писать концерт для паровоза с оркестром, оркестр должен был помещаться в тендере паровоза. Гарри Кросби одобрил затею. А еще квартет для пароходов компании Кунард, хотя Нэнси Кунард[263]его не поддержала.
— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я ему, — в баре.
Он встал, пожав плечами. В баре сидела пара скучающих кокоток. Час был еще ранний. К двум часам ночи клуб заполняли американцы. Бар был декорирован алюминиевыми бокалами для мартини, прилепленными к сине-стальной стене, на которой были облака из настоящего утиного пуха. Русский князь Борис подал мне коньяк.
— Она сказала, — начал я, — что не вернется к тебе. По крайней мере, до тех пор пока не получит извинений в письменном виде. Я бы на твоем месте прибавил к этому и цветы.
— Цветы мне не по карману, ты же знаешь. Сука.
— Ты имеешь в виду меня или мою сестру? Если ее, то никогда не смей так выражаться по отношению к ней.
— Ее место рядом с мужем. Я имею право.
— У нее тоже есть права. Включая право не быть битой по физиономии, причем неоднократно и без всякой причины, капризно и жестоко.
— Ты знаешь из-за чего это было.
— Да, знаю. И я также знаю, — добавил я чуть мягче, — что это случится снова, если вы оба не пойдете к врачу, к специалисту по таким проблемам. Есть простые анализы. Есть и лечение.
