Я очень хорошо помню, как я вышел из “Бала Гизо” (пьяный Хемингуэй изобразил недружелюбный жест по моему адресу, Куинн повернулся боком к Форду, чтобы не чувствовать его зловонного дыхания, выглядело это так, будто Форд ему исповедался) и почти тут же встретил Джима Джойса и Уиндэма Льюиса, сидевших за столиком уличного кафе недалеко от рю Обер. Джойс любил иногда выпить в местах, названных в честь второразрядных сочинителей опер. Но если все это происходило в конце июня 1923 года, когда состоялся Бал Четырех Искусств, Джойсу полагалось бы быть в Богнор Реджис и слушать как чайки кричат: “Три кварка для мастера Марка!”[266] Позднее имена кварков присвоят трем гипотетическим субатомным частицам, имеющим заряд в одну треть или две трети заряда электрона, которые предположительно и составляют основу всей материи. Мы, писатели, иногда выдумываем такое, чего сами не можем вообразить. Я продолжаю свое воспоминание о том вечере вопреки факту биографии и настаиваю на том, что я присел к ним за столик в тот июньский вечер; в воздухе чувствовался запах приближающейся грозы. Джойс был пьян. В руках у него была пустая пачка от сигарет “Суит Афтон”, а сами невыкуреные девственные сигареты валялись на земле, образуя что-то похожее на квадрат. У Джойса многие вещи принимали упорядоченную форму, но упавших сигарет он не видел не только потому, что был пьян, но потому что зрение его становилось все хуже, последствие голодного детства и беспорядочного образа жизни. Уиндэм Льюис был трезв и старался выглядеть как анархист, хотя больше был похож на могильщика. Господи, неужели весь литературный мир в те дни собрался в Париже? Давайте еще прибавим сюда Томаса Стернса Элиота, чтобы я мог сказать ему (хотя сам это узнал только в тридцатых годах), что он не имеет права демонстрировать свое невежество по части карт таро в своей “Бесплодной земле”. Романисту такая невнимательность к деталям не прощается. Но нет, с Элиотом я встретился только во время гражданской войны в Испании. Может быть, я Льюиса просил передать Элиоту, что его Человек с Тремя Посохами есть нелепица, что нет такого в колоде таро? — Это кто там пришел, Туми? — ворчливым тоном спросил Джойс. Он моих книг не читал, но слышал, конечно, что я, всего лишь, популярный романист и не представляю для него угрозы в качестве литературного соперника. Я полагаю, что он даже восхищался тем, что я умею зарабатывать деньги профессией, которой он может заниматься только благодаря щедрым субсидиям. Я написал несколько успешных пьес притом, что его “Изгнанники” провалились; он понял, что писание пьес требует скорее умелого ремесленничества, чем артистического вдохновения. Он оценил мой рассказ о соблазнении меня Джорджем Расселом в 1904 году, но взял с меня торжественное обещание никому этого не говорить: он опасался, что это повредит книге, которая предполагалась стать точным историческим документом. Наконец, я думаю, что он завидовал моему свободному материнскому французскому и иногда пытался уговорить меня стать его пишущим по-французски эпигоном.
— Да, это Туми. Ваш покорный слуга, Льюис. — Льюис что-то прорычал в ответ. Я вставил в рот Джойса сигарету, его губы обхватили ее с жадностью диабетика, сосущего сахар. Я зажег сигарету, он с жадностью затянулся, как будто только ощущение жара табачного дыма во рту могло убедить его в том, что он, действительно, курит. Подошел официант, я заказал кофе и коньяк. Льюис нахмурился в адрес официанта и, подмигнув и вытянув губы в сторону Джойса, дал понять, что Джойс выпил уже достаточно того похожего на мочу пойла, немного которого еще оставалось в стоящей перед ним бутылке. Рукопись третьей главы “Возвращения в Эдем” торчала у меня из кармана. Льюис стал ухмыляться так, будто уже знал, о чем это. Ну черт возьми, несмотря на все шероховатости это был настоящий текст; что-то там происходило, Бога ради. “Тарр” Льюиса, вышедший пять лет тому назад, представлял собою нагромождение статуй, которые могли двигаться только при помощи подъемного крана; у Джойса же был нескончаемый поток слов. Я к ним обоим испытывал некоторое презрение.
— Вот вам вымышленная ситуация, — сказал я, — молодой человек и женщина, муж и жена, очень хотят ребенка, но никак не могут его произвести. Кто из них бесплоден: он или она? Он, для кого плодовитость есть аспект мужественности, не хочет, чтобы кто-либо из них подвергался медицинскому обследованию. Лучше избегать истины и упрекать жену в бесплодии. Она настроена более реалистично и решает забеременеть от незнакомого мужчины в темном углу во время вечеринки, нехарактерная для нее испорченность, вызванная любовью к мужу. Рождается ребенок. Муж не осмеливается узнать правду. Продолжите сюжет с этого места.
— Очень пикантно, — заметил Льюис. — Вы к нам пришли за помощью в сочинении одной из ваших новелл?
— Ох, ты — перекрашенный сноб, Льюис, — грубо прервал его Джойс. — Как у вас там в ваших краях называется наушник? — спросил он меня.
— Уховертка, — ответил я.
