- Смотри осторожнее, не светись звонками. Как Штефан?
- Счастлив, халявщик: ко второму уроку в школу приезжает… После всех этих грабежей и убийств тут проверки на въезде и выезде пожёстче, чем на границе! – Её голос стал вдруг серьёзен: – Не едьте сюда. Вы впятером ничего не сможете сделать, тем более, если сюда уже движутся войска, верные Хорнвуду. Вас со всеми этими досмотрами возьмут ещё на въезде…
Кирус болезненно нахмурился, затянувшись; не курил ведь уже почти год, а теперь, как Мошни не стало, – будто паровоз. Помолчал пару секунд и, оглянувшись на четверых сослуживцев у джипа, сообщил:
- Вареша, Коги невеста, сейчас в Пайре. Пишет, что там наводят порядок чистоплюи из Первого Отряда… Те четверо, которых покойный лорд оставил в Дредфорте, а потом на подмогу себе вызвал. Они уже сгребли всех в кучу, даже тех, что к вольным наёмникам дёрнули. Мы можем присоединиться к ним.
- Если вы приведёте войска из Пайра, это будет война. Но хотя бы…
- Пора, – подал голос Ноздря; Кирус щелчком отбросил окурок и в два счёта упаковал свою массивную тушу в джип.
- Пора, – повторил он в трубку. – Манцанём этому х**лачу перед отъездом прощальный подгон, пусть разгребает!
- Шеф бы нам бошки пооткручивал за такое, если б был жив, – покачал головой Парус, деловито проверяя взрывчатку.
- Если бы шеф был жив, – отрезал Кога, – завод этот был бы его, а не Хорнвуда. А хорнвудское – не жалко.
Джип с рыком рванул вниз с холма – к заводским окраинам Норсбрука, откуда выползали последние хвосты автомобильной колоны.
- Если не будешь разговаривать, так тут и останешься.
Женский голос откуда-то сверху едва ли доходил до Вонючки: он качался на волнах небытия, равнодушно глядя прямо перед собой из-под полуопущенных век. Он был просто безвольным куском мяса, который деловито дёргали за ремни на запястье: слабые искорки боли и затихающие в безучастном теле колебания.
Медсестра отвязала ему руку, сменила марлевый подклад под завязкой – весь в прелой сукровице. Закрепила, привязала обратно; обойдя вокруг койки, приступила ко второй руке.
- Врачи тебя только по утрам на обходе видят – дурачок дурачком. А я – всю смену в палате. Ты же всё понимаешь на самом деле и говорить можешь. А психиатру вот ни слова не сказал. Зря.
Он пришёл в тот же день, когда и Робб Старк. Вонючке так и сказали: «Это доктор психиатр, поговори с ним». Вонючке было плевать. Вонючка смотрел, не видя – даже внешность этого человека не смог бы сейчас вспомнить, не то что его вопросы.
- Ты очень не любишь, когда тебя трогают, – поделилась наблюдением медсестра, перевязывая правую ногу. – Когда памперс меняют, то и вовсе кажется, что сейчас сердце станет. – Ощущения подёргивания перешли к левой ноге. – Не начнёшь разговаривать – так и будут тебя все щупать и ворочать, а по итогу сгниёшь в пролежнях. За тебя пока твоя фирма платит, а узнают, что овощ, так и нахрен ты им такой сдался?
Вонючка молчал. Безропотно осязал сухость и чистоту на месте прежних запревших тряпок. Ему было плевать, сгниёт ли он.
- Понимаешь меня?..
Рёбрам стало прохладно и свободно – Вонючка не взглянул на руку, которая приподняла ему одеяло на груди.
- Страшные какие ожоги, прямо по порезам. Кто тебя так изукрасил? – Молчание. – Ты очень горевал по своему хозяину, я помню. И сейчас горюешь, потому и молчишь? – Девять пальцев слабо скребнули простынь, по рукам пробежалась дрожь. – Он был тебе дорог, значит… Он был тем, кто спас тебя? Забрал у человека, который порезал тебя всего?..
Вонючка отвернул голову в сторону. И хрипло, едва слышно вытолкнул:
- Я всегда принадлежал… ТОЛЬКО моему лорду.
Всегда, навечно, полностью и безраздельно – тому, кто мучил и кто неизменно спасал. Вонючка вспомнил выжигающие прикосновения металла и аккуратные, нежные скольжения пальцев: самыми кончиками, вдоль каждого шрама, под невинное вкрадчиво-опасное урчание.
«Ты так ластишься к рукам… А ведь руками можно сделать так же больно, как и ножом».
«Я всё равно в вашей власти, – Вонючка едва ли помнил свой сбивающийся голос, только порыв обожания. – Я ваш».
«Правильно, только мой, всегда мой – до тех пор, пока не будешь гнить в земле… – …Зато помнил горячий увлечённый шёпот хозяина; глаза в глаза – горят, не мигая. – Мне кажется, всё то время я просто неправильно тебя употреблял…»
Острие ножа под челюсть – а мягкая подушечка пальца потирает сосок; Вонючка помнил пронзительный порыв удовольствия и захлебнувшийся вдох, и как доверчиво подставил шею, пытаясь открыться еще больше.
«В-вы всё всегда делаете правильно, мой лорд, – невнятно и сбивчиво – прежде чем опять накроет с головой болезненным наслаждением. – Только не прекращайте, пожалуйста… пожалуйста…»
«Так что же, по-твоему… – Вспышка боли, волна кайфа: по шее сбегает кровь, приоткрытые губы трогают краешек уха, – даже когда я сдирал с тебя кожу и отрезал… пальцы, я тоже поступал правильно?..» – Медленно сомкнувшаяся хватка зубов и протяжный ох.
