«Я иначе… не стал бы собой… не смог бы подчиниться… не понял бы, что ваш, – Вонючка не помнил ни одной связной мысли, только горячечный шёпот сквозь стон. – Но сейчас я… ваш полностью…»
Слишком, слишком приятно, слишком горячо, и дрожь – сладкая, крупная, и глухой низкий вой вырывается сам собой…
«Мой. Полностью. – Каждое слово, каждая интонация господина Рамси – драгоценность. – Идеальный».
- Всё это сделал Хозяин. Сделал меня лучшим, – прошептал Вонючка, чувствуя щекотную теплоту, ползущую по вискам в уши.
Больше он не выронил ни слова. Ни медсестре, что взялась за расспросы с утроенной силой, ни дежурному реаниматологу, ни пришедшему в очередной раз психиатру.
Когда Вонючку отвязали наконец, тихого и безвольного, избавив ото всех трубок, и переложили на холодную каталку – он всё так же молчал. Вокруг был шум и крики, суета, стоны раненых – крупная стычка в городе, массовое поступление, – а он безучастно пялился на череду потолков по дороге в отделение неврозов. Покорно позволил себя одеть в байковую больничную пижаму – всё так же молча. И как только за санитарками закрылась дверь – ни взглядом не удостоив соседей по палате, соскользнул неслышной тенью на пол и свернулся в комок возле кровати.
Наверное, к нему подходили, наверное, обсуждали; может быть, тыкали в бок, опасливо проверяя, жив ли. Даже если бы его попытались избить или прикончить – Вонючка не шевельнулся бы, ему было плевать. Но бить так и не начали. Ни тогда, ни в дальнейшие дни, а может, недели или месяцы: время не значило для Вонючки ровным счётом ничего.
Он не сказал бы при всём желании, сколько коек в палате, какого цвета стены и что было на обед – да у него и не осталось желаний. Он не прикасался к пище. Только когда медсестра-раздатчица однажды ляпнула со злости алюминиевую тарелку рядом с ним на пол, Вонючка приподнялся и всё съел: медленно и безропотно, не чувствуя вкуса.
Кто-то приходил. Что-то говорили, что-то хотели слышать в ответ – Вонючка не пытался понять, Вонючка даже не различал людей между собой. Его вообще не существовало здесь, в настоящем, осталась только пустота размером с него самого: Вонючка весь целиком был обожанием, а теперь – зачем ему было существовать? Воспоминания, воспоминания, воспоминания – отравленные горечью осознания («боль-ше-ни-когда») – текли сквозь него, сквозь его бедную пустую голову, сквозь его боль, питая её до бесконечности. У воспоминаний был упоительный запах тёплой кожи, к которой он когда-то приникал губами, робко прикасаясь языком. Больше никогда. У воспоминаний был вкус утраты, сводящий судорогой нёбо. У воспоминаний был цвет крови и пронзительно-алой рубашки.
Если уйти от реальности достаточно далеко, глубже в небытие, можно было почти почувствовать это. Руку, треплющую волосы. Тёплые пальцы, потирающие ухо.
«Ты любишь меня, Вонючка?»
«Да, конечно, мой лорд».
Угнанный с дредфортской базы фургончик был целиком чёрный, без знаков различия. Он едва ли мог разогнаться быстрее тридцати лиг в час, да и опасно это было бы на таких дорогах – так что у Гриша было много времени, чтоб переварить случившееся. Чтобы из пучеглазого тряского шока перейти к оцепенению, а затем к постепенному принятию. Чтобы сжиться с мыслью, что прошлой ночью он убил человека и что наверняка это только первая веха на его пути бок о бок с лордом Болтоном.
Они добрались из Гришевой деревни к окрестностям Дредфорта глубокой ночью, бросили служебный джип на обочине подъездной дороги. «Забирай всё, не вернёмся», – предупредил Рамси, осторожно разминая руки: вправленные после вывиха запястья всё не давали ему покоя. Гриш едва ли запомнил путь через лес – такие непролазные заросли, что и лошадью не проехать, не то что машиной, – не заметил, как они оказались перед забором военной базы. Рамси сдвинул невредимый на первый взгляд сегмент ограждения и скользнул внутрь.
Гриш переживал: шеф, конечно, слышал от него о хорнвудских флагах, но вдруг при виде них сорвётся с катушек и утворит что-нибудь?.. Наверное, думал он слишком «громко»: Рамси обернулся и повторил свой жест – давний, казалось бы, из прошлой жизни: «откроешь рот – тебе крышка». Они крались, держась в тени, пока не миновали обособленную группку зданий – видимо, административные корпуса. Гриш осознал вдруг, насколько он плохо знает базу: теперь, ночью, из непривычной точки входа – даже дорогу к собственной казарме не нашёл бы.
«Жди здесь», – Рамси исчез в большом приземистом строении, и Гриш тревожно заозирался по сторонам: что делать, если заметят? Если окликнут?! Он едва успел разобраться, что перед ним столовая, только с чёрного хода – а шеф уже вернулся, сунул в руки обшарпанный пластмассовый брелок: «Вон тот фургон. Рули к оружейному складу».
Возле склада это всё и произошло. Гриш остался охранять машину – потому не слышал, о чём толковал Рамси со сторожем. Тот отшатнулся, повернулся было бежать – а шеф дёрнулся ему наперерез. Чёрные силуэты сцепились – и тут же распались: один осунулся вниз, а следом второй – на корточки, склониться, обшаривать.
