Сколько себя помнила, Луиза Хопер всегда была хорошей девочкой. «Хорошая девочка» всегда мила, немножко неуклюжа, безукоризненно вежлива, спрашивает, как у вас дела (даже кажется, что ей это действительно интересно), помнит, как зовут вашу собаку. Она хорошо ладит с родителями, учителями и одноклассниками, втихомолку рыдает над слащавыми мелодрамами и неизменно радует маму если не отличными оценками, то хотя бы весьма неплохими.
Иногда Луизу просто бесила собственная «положительность». «Лу, помоги с лабой!» – и разумеется, одногруппник получал советы, а то и готовую работу. «Посиди с Джейсом» – тётя в последнее время забывала даже говорить «пожалуйста», но Луиза всё равно покорно оставалась с двоюродным братишкой, напоминая себе раз за разом, что тётушке нужно отдохнуть, а у неё всё равно свободное время. «Она такая миленькая!» – говорили про неё все. Миленькая! Луиза искренне ненавидела это безликое слово, почти так же сильно, как «пампушку». Ведь это означало, что она – простая, хорошая и безмерно скучная, и жизнь у неё будет такая же: встретит такого же миленького парня, купят домик с белым заборчиком, родят двух деток и прочие прелести пасторального рая.
А Луизе так хотелось быть совсем другой! Смелой, ловкой, сильной, иронично смеяться навстречу опасностям, дерзить врагам, преодолевая их ловушки, как героини её любимых сериалов. Уметь ставить свою цель превыше чужих капризов, уметь говорить «нет», быть той самой стервозной штучкой, которой восхищались бы мужчины… Но она смотрела в зеркало – и реальность в виде жизнерадостной пухляшки сокрушительно контрастировала с мечтами. И похудеть никак не удавалось. И каждый раз, когда Луиза пыталась перебороть себя, начать новую жизнь, измениться, – у неё ничего не выходило. Раз за разом она думала, что если откажет, то обидит человека, если не поможет советом или не выслушает, значит, упустит шанс быть нужной. А быть нужной – это то действительно важное, что у Луизы очень хорошо получалось.
Вот почему, должно быть, она так быстро и сильно привязалась к Теону. Он ещё слабее, чем она, ещё беспомощнее, еще потеряннее. И впервые Луиза ощутила себя сильнее, впервые ей хотелось защитить, впервые она ощущала себя героиней, смелой и решительной. А понимание сотворённой с ним несправедливости лишь придавало ей сил.
С каждым днём Луиза всё с большей радостью и воодушевлением спешила на учёбу в клинику. И каждое её дежурство теперь было волнительным, будто встреча с чем-то очень важным и приятным. Волшебным. Она была счастлива уже не только обманчиво-ласковому осеннему солнцу – в отделении острых психозов у неё было собственное, русоволосое, с глазами цвета моря. Её солнце пока не умело улыбаться, но Луиза не сомневалась, что вместе они справятся с этим. Как бы она хотела тоже быть солнцем для Теона! Знать, что освещает и согревает его своим появлением, приносит такую же радость, как он ей…
Теон разговаривал теперь целыми фразами – даже профессор Нимур отметил этот успех! Уже несколько раз он ел с тарелки, стоящей на столе, не утаскивая её на пол. Не так болезненно реагировал на своё имя. С ним больше не случалось истерик и реакций бегства под кровать, даже когда Луиза, вручая таблетки – сама, непременно сама! – невзначай касалась его изрезанных шрамами пальцев.
Она мечтала однажды прогнать всю боль из этих невероятно красивых глаз. Мечтала вернуть этому прекрасному, по-детски чистому существу человеческий облик и человеческое имя. Вот только для этого нужно было вытащить наружу его омерзительное прошлое…
«Память нарушена, да и чёрт знает, что с ней творится, – говорил профессор. – Я спрашивал, всегда ли он был Вонючкой и кем был до того… Он выдал какие-то дикие соматические реакции, орал, будто я его пытаю».
«Как будто поведенческую терапию применяли… – предположила Луиза. – Но не для того, чтобы обучить каким-то позитивным реакциям, а чтобы он забыл прошлое. Может, его и правда пытали? Такое вот негативное подкрепление: вспоминаешь – и причиняют боль…»
Профессор Нимур посмотрел на неё тогда с одобрительным удивлением – будто бы с озарением даже: «А что если поискать обходные пути? Спрашивать так, будто это не его прошлое, а другого человека?..»
«Не сведёт ли это смысл работы к нулю? – засомневалась Луиза – настолько увлечённая стремлением помочь, что даже не испытала гордости за то, как профессор на равных обсуждает с ней тактику лечения. – Он ведь тогда не будет ассоциировать себя-настоящего с собой-прежним, который ещё не Вонючка…»
«Не важно. Главное – перевести воспоминания о смене сущности в область сознательного. Дать ему возможность осмыслить их».
Луиза не хотела делать это во время сессии, под видеозапись: Теон ведь был больше, чем просто пациентом, и выставлять его боль напоказ ради оценки учебных успехов было бы… предательством, что ли. Отлично понимая, что видеться с пациентом вне сессий нельзя, Луиза верила, что поступает правильно, и – в конце-то концов, она ведь ещё и медсестра! – каждое дежурство после вечерних назначений приходила к нему в палату.
