— Ух ты! — воскликнул Саша, а дед заулыбался, глядя на него.
Рыбу из лодки старик перенес в чан. Саша ему помогал: брал из ведра медных с подпалинкой карасей и опускал их в воду. Караси трепыхались в его цепких руках и били по воде хвостами, отчего брызги летели ему в лицо. А он смеялся и нарочно подставлял лицо. Устюгов лишь ухмылялся, глядя на эту картину. Балуйся, мол, Сашок, а то что же это за детство без баловства? Никакого от него впечатления.
После этого Устюгов сготовил уху. Не простую, уху-тройник. Старик заправил ее укропом, диким лучком, а для затравки бросил щепотку пшена. Вот уж до чего вкусной получилась уха! С дымком. Хлебали они эту уху тут же, возле костра, из большой алюминиевой миски деревянными ложками.
Устюгов сидел на земле, по-татарски подвернув под себя ноги. Саша тоже попробовал сесть так же, но повалился набок. И дед подмостил ему какую-то чурбашку, а миску с ухой поставил на опрокинутое вверх дном ведро. Уха была как огонь, обжигала губы.
— Что, кусается? — смеялся старик и посоветовал: — А ты подуй на нее, подуй.
Пот густо заросил смуглое Сашино лицо. А чтобы рыба поостыла, он ее выуживал из миски и клал на чисто вымытую досточку, на которой они со стариком потрошили карасей.
Ел Саша рыбу с увлечением, особенно голову — высасывал ее, долго перемалывая крепкими зубами. Устюгов говорил:
— Рыбаком будешь, Сашок, раз головы так любишь. Непременно. Это я тебе говорю.
Вечер был великолепный. Окна домов на том берегу вспыхнули ярким пламенем, долго горели, плавясь и тлея угольным жаром. Это садилось солнце, и его лучи прощально играли в стеклах окон. Саша ловил момент заката, чтобы полюбоваться необыкновенным зрелищем. Большой, как решето, диск цвета спелого арбуза падал к земле. Вот он уже острым краешком ложится на горизонт, разрезает надвое темную линию леса и медленно тонет в озере. Деревья на его полыхающем фоне — черные, как уголь, похожи на человечков, на танцующих, вокруг гигантского праздничного костра дикарей.
Если Саша долго смотрел на солнце, а потом отводил глаза, то перед ним вставал и медленно плыл в воздухе черный круг. А поморгать глазами, то черный круг удивительно вспыхнет, заиграет разными цветами. Моргать же, глядя на прозрачное вечернее небо, то ядрышко становится сине-зеленым, а ободок — малиновым.
Такое открытие привело Сашу в восторг, и он закричал старику:
— Дедушка, смотри, какое солнце!
Устюгов посмотрел на красную горбушку за озером.
— Да нет! Вот, вот! — тыкал Саша перед собой пальцем. — Горит красиво! — Но круг перед глазами все уменьшался, становился оранжевым клубком, потом бледно-желтым лимоном, потом светлым угольком. Уголек этот гас и падал куда-то к ногам черной точкой. — Уже нет, — разочарованно сообщил Саша, — потухла.
— Диковина, — пожал плечами старик, но тут же добавил: — Солнце спать легло, скоро и нам ложиться.
Но легли поздно. Спать не хотелось. На дворе было так хорошо! Сумеречные поля и озеро загадочно молчали. Сосновый лес вставал темным высоким забором, за которым непременно находились сказочные дворцы Змеев-Горынычей, Кощеев Бессмертных и зрели в волшебных садах плоды. Зелено-голубым абажуром светилось небо, и в нем сверкали серебром первые звезды.
Устюгов и Саша сидели возле тлеющего рубиновыми угольками костра и слушали тишину. Спать пора! спать пора! — где-то в стороне напоминала громогласная перепелка. — Спать пора! И они пошли спать.
На следующий день, где-то перед обедом, показалась подвода, и на коробке впереди сидела женщина в красной косынке, держа в руках вожжи. Это была тетка Валька. Она еще издали закричала чуть сипловатым голосом:
— Эй, рыбаки, принимайте гостей!
— Валентина?! — удивился старик. — Ты это зачем сюда? Кто тебя послал?
— По Сашеньке вот, цыганенку своему, истосковалась, — сказала тетка Валька. — И человека вот вам привезла. А ну, Колян, где ты тут?
Из коробка вынырнула светловолосая головенка, а затем показалось улыбающееся лицо Коляна.
— Колян! — закричал Саша, и дружки протянули друг другу руки.
У старика отлегло от сердца. Он уж подумал, не за Сашей ли прислали подводу. И когда тетка Валька спросила, много ли наловили рыбки, весело ответил:
— Хоть за грош, хоть за вошь — сколько хошь!
Тетка Валька вынимала из коробка узелки с разной снедью и говорила:
— Бабка Катерина гостинцев Сашеньке прислала. А Колян — тот, как узнал, что к вам еду, так прямо беда. Пришлось матери уступить. Пускай, говорит, недельку побудет там.
— Пу-ускай! — охотно согласился Устюгов и спросил: — А ты что, всегда будешь приезжать? Кто это тебя надумал послать?
— Сама, кто же еще. Сашеньку чтоб почаще видеть. А уха ваша где? — неожиданно спросила тетка Валька таким тоном, будто она заранее об этом договаривалась.
— Сварганим.
Но Валентина хлебнула ложки две, съела маленького белоглазого карасика, поблагодарила за угощение и тут же принялась за табачок. Нюхала она и тогда, когда принимала от старика рыбу. Но тот на нее шумнул:
— Да спрячь ты свой пузырек, язва. Рыбу мне усыпишь. Что тогда люди скажут?
— И-и-и! — махнула рукой Валентина. — Табачок не керосин — отмоется.
