Мужики сложили под соломенный навес мордушки и сети, съездили и привезли откуда-то пахучего сена для постели. Они посидели немножко на бревнах возле избушки, подымили самосадом и уехали, не сказав на прощание ни слова. Устюгов крикнул им вослед:
— Бригадиру скажете, пускай подводу шлет дня через два. И чтоб не мешкал! Чуете?
Но мужики лишь кивнули головами.
— Дедушка, а почему они как немые? — спросил Саша.
Устюгов широко улыбнулся, сказал:
— А они, Сашок, молчуны. Два брата-молчуна. Но ребята славные. Трудовики. И силачи, как Илья Муромец и Добрыня Никитич. Слыхал про таких? Нет? Ну, тогда я тебе расскажу. Потом расскажу. А сейчас давай устраиваться.
В избушке были деревянный пол и низкий, из досок, побеленный потолок. По правую сторону от двери лежала на кирпичах с прогоревшим боком, будто раненый зверь, буржуйка, по левую — стоял топчан. За топчаном примостился в углу низенький столик-раскладушка, на котором скучала коптилка без керосина.
В маленьких окнах стояло озеро, с какой стороны и с какого расстояния в них не посмотри. Если смотреть от порога, озеро заливало окна полностью, а если с середины избушки — оно как бы опускалось и тогда были видны домишки на той стороне озера. Все они утопали в серебряном мареве, растянувшись вдоль берега.
Устюгов и Саша перво-наперво приготовили себе великолепную постель. Топчан застелили сеном, накрыли мешковиной, байковым одеялом, и получился славный матрац — мягкий, с хрустцой и пахучий.
Саша попрыгал на новой постели, подурачился. Потом они с дедом обедали за маленьким столом, а Негра сидел в ожидании напротив.
— И не стыдно тебе? — пожурил собаку старик. — Люди едят, а ты, срамник этакий, в рот им заглядываешь. Ай-яй-яй!
Негра виновато моргнул одним глазом, вздохнул, нехотя отправился к порогу и там лег, обиженно свернувшись калачиком.
— Знай, сверчок, свой шесток, — сказал Устюгов и улыбнулся Саше.
Пообедав, старик выкатил из-под навеса дубовый чан и затопил его в озере, чтоб замок. Чан этот служил посудиной для выловленной рыбы на случай, если за уловом своевременно не приходила колхозная подвода.
Пока старик занимался своим делом, Саша и Негра знакомились с озером. Для Негры все это было давным-давно знакомо, а вот для Саши… Впрочем, он узнал, что берег у озера не везде одинаков — твердый. Есть и такой, что под ногами проваливается, вздыхает, пуская пузыри. Старик пояснил потом Саше, что это зыбун, оттого, что он зыбится, качается, и что ходить по зыбуну Саше нельзя: можно угодить в прорву и утонуть.
На зыбуне нежно-розовым огнем горели какие-то меленькие цветы. И еще рос камыш, густой и высокий, с коричневыми, как эскимо, махалками. Саше хотелось нарвать махалок, но идти по зыбуну он побоялся. Зато Негра пошел смело, шлепая по воде, пока не спугнул утку. Утка сполошенно забила крыльями и полетела низко-низко, едва не задевая хвостом махалки камыша. Негра остановился, обнюхал что-то, полакал воду и вернулся назад. Вместе они спустились к воде по сочной травке, мягко стелившейся под ногами.
Недалеко от берега на широких зеленых листьях-островках комочками снега белели кувшинчики, а еще дальше, за густыми кустами тростника, тоже как кувшинчики, только большие, плавали два лебедя, красиво изогнув длинные шеи. Лебеди повернули головы к Саше, издав ликующие звуки: длю-юлю! длень-елень!
— Слышишь? — сказал дед, который оказался рядом. — Слышь, как они поют? Елень-елень. Вот и озеро потому так зовут. Елень-озеро. А лебеди эти — давние мои знакомцы.
И стал рассказывать про лебедей, которые подплывают к самой избушке и ждут, когда им кинут хлеба.
Ночью, лежа в пахучей постели, Устюгов продолжал рассказывать разные истории про птиц, что живут на гостеприимном Елень-озере. От истории дед незаметно перешел к сказке. Рассказывал тихонько, не торопясь, и все скреб своими шершавыми пальцами голову мальчонка. Скреб так, будто ласкал, будто вышаривал каждый волосок, чтоб его погладить. А мальчонок лежал тихо, как мышка, слушал старика, прислушивался к его ласковому, убаюкивающему шебуршанию на голове и незаметно засыпал. А со двора в черные окна таинственно заглядывала летняя ночь, вздыхало озеро, сонно всплескивая о низкий берег, кричала выпь, словно кто дул в пустую бутылку из-под молока: фу-а! фу-а! Все было так знакомо и близко Устюгову. Только теперь эти ночные звуки, эта прелесть вечно молодой и красивой природы были старику ближе и дороже. Может, потому, что рядом с ним тихо и сладко посапывал маленький человек, жизнь которого была частью его собственной жизни.
С теплыми отеческими чувствами к Саше, с радостью в сердце старик и сам заснул. Ему ничего не снилось, и сквозь сон он постоянно ощущал возле себя горячее тело мальчонка. Руки его обнимали Сашу и бережно прижимали к себе. Так и спали они в обнимку: один — старческим чутким сном, другой — крепким, детским сном.
