Поднялся старик чуть свет, с зарею, и отправился на лодке проверять поставленные с вечера сети. Собрался тихо, стараясь не стукнуть, не брякнуть ничем, чтобы не разбудить Сашу. Вышел из избушки на цыпочках и дверь притворил легонько, чтобы не хлопнуть ею. Он даже смазал дегтем петли, чтобы они не пели.
Садясь в лодку, сказал провожавшей его собаке:
— Ты тут, Негра, смотри — не лай сдуру под окнами.
И пес повилял хвостом: ладно, мол, так уж и быть, не буду попусту тявкать. Но едва лодка удалилась от берега. Негра, подумав, побежал к избушке и попытался лапами открыть плотно причиненную стариком дверь. Когда же ему это не удалось, он начал тихонько скулить, а потом взвизгивать, а визг помимо его собачьей воли, перешел в лай. Лай этот походил на плач, на жалобу, на просьбу, на что угодно, лишь бы там, за дверью, его могли услышать. И Негра добился своего. Саша проснулся, впустил пса в избушку, а тот в восторге стал прыгать Саше на грудь и из благодарности целовать в лицо. Такая «любезность» со стороны пса кончилась для Саши тем, что он, плохо держась на ногах спросонья, повалился на пол, а пес (ох, до чего ж хитрые эти безмолвные твари!), а пес — он тоже повалился на бок, потом на спину, сложив лапы и посматривая одним глазом на Сашу: ну что, мол, тут попишешь, как видишь, мы оба шлепнулись.
Когда Устюгов возвратился назад с уловом, на берегу его встретили Саша и Негра.
— Дедушка, — весело сообщил Саша, — а Негра как загавкает, как завизжит в дверь! А я как проснусь, а тебя нет. Мы с Негрой смотрим на озеро, а ты далеко-далеко на лодке.
— Беспутный пес, — добродушно проворчл Устюгов, привязывая лодку к колку. — Неслух какой-то. Вот за это мы и не возьамем его завтра с собой. Пускай знает.
— Нет, дедушка, возьмем, — стал упрашивать Саша, — а то он тут один плакать будет.
— А пускай поплачет, в другой раз умнее будет, — сказал старик.
Но уже на другое утро они втроем отправились на лодке. Саша с Негрой сел впереди, в самом носу. Саша — на скамеечке, Негра — у его ног. Старик работал длинным веслом, ловко и легко перебрасывая его с одного бока лодки на другой. Вода булькала с тихим звоном, крутилась волчком, оставляя позади лодки воронки. Низко над озером с коротким скрипучим криком носились серые чайки. Иногда они крыльями бороздили воду, и Саша изумленно вскрикивал, а Негра в этот момент успевал лизнуть его в нос, в губы.
Устюгов понимал, как интересно Саше на воде в лодке. В нем самом навсегда сохранилось ощущение той радости, которая пришла к нему, когда отец впервые, вот так же мальчонком, посадил его в лодку. И озеро для него навсегда осталось именно таким, каким он его увидел и почувствовал тогда, в детстве.
Озеро будто проседает под лодкой и раздается поэтому в берегах. И берег плывет и зыбится, и небо зыбится. А в той стороне, где вовсе не видно берега (это направо, к востоку), озеро сливается с небом, и кажется, что нет ему конца-края.
Саша не отрывал своих черных больших глаз от упругой, широко расстелившейся под ярким солнцем золотисто-зеленой глади озера. А тут вдруг ему захотелось погрести веслом, и он попросил:
— Дедушка, дай я маленько.
— Валяй! — согласился старик. — Поразомни косточки, только смотри весло не упусти, а то придется Негру за ним посылать.
Саша взял весло, попытался грести им, подражая старику, но у него ничего не получилось. Старик утешил его:
— Ничего, Сашок, научишься ешо.
Рассекая зеленую ряску, лодка подкралась к мордушкам. Мордушек, как и сетей, не было видно, одни лишь колышки из воды торчали. И только лодка поравнялась с колышком, как старик, стоя во весь рост, схватился за него и быстро, рывком потянул на себя, вверх. Запузырилась и забулькала вода. И вот на поверхность вынырнуло какое-то чудовище, с зелеными лохмотьями из колючей тины.
Из чудовища со свистом во все стороны рванули прозрачные струи воды, в середке что-то тяжело затрепыхалось. Это рыба. Караси.
Старик весело сообщил:
— Есть рыбка!
Он ловко затянул чудовище-мордушку в лодку, развязал на горловине бечевку, откинул деревянную крышку, и вот уж сыплются, падают на дно лодки золотым льющимся ручьем все те же караси. Крупные, на полруки, и поменьше, с ладонь. Караси изгибаются, пружинисто подпрыгивают, но в конце концов успокаиваются и лежат смирно, широко раскрыв глаза и хватая ртом воздух, точно пьют и никак не напьются желанной для них водички. Или будто что-то хотят сказать и не могут — духу не хватает.
Старик разгребает их рукой, находит между них совсем маленьких карасиков, мальков, и выбрасывает их в воду, говоря:
— А ну, мелюзга, марш домой. Подрасти ешо надо.
Потом бросает в мордушку краюху черствого хлеба, или дольку подсолнечного жмыха, завязывает горловину и опускает снасть в воду, крепко, всем телом налегая на казык. И лодка плывет к следующему колышку, и все опять повторяется. А тут вместе с карасями шмякнулась из мордушки зеленым ошметком огромная лягушка, потом еще как-то выскользнула ужом полуметровая щука, вся в тонких полосках, будто исхлестанная просмоленным кнутом.
