Лодку музыканты арендовали. Квартет на ней не только жил, но и репетировал. На палубе стоял самовар, который Махир Аге удалось достать на блошином рынке. Также здесь находились музыкальные инструменты и переносной мангал, на нем музыканты готовили практически все блюда, начиная c яичницы на завтрак и заканчивая кебабом на ужин. Комнат как таковых не было, спальни отделялись полупрозрачными шторками – их Рафик и Тофик привезли из Нигерии.
Пока Рафик подкидывал угли в самовар, Сеймур и Тофик рассказали его историю. Несмотря на то, что он был немым с рождения, Рафик обладал потрясающим слухом. В детстве ему в руки попал старый саксофон, оставленный «колониалистами». Увидев по телику, как им пользоваться, Рафик самостоятельно научился играть. Позже они с Тофиком записались в музыкальную школу. Выиграли грант, перебрались в Лондон.
Я рассказал про цивилизацию нок и о выставке в Британском музее, но они об этом ничего не слышали. Я посоветовал им сходить.
– Have you been there? Is it nice? – спросил Тофик.
– No, but I saw the poster. It must be good[54].
– Hm, ok… – они переглянулись.
Махир Ага настраивал свой похожий на скрипку инструмент.
– А что это такое?
– Кеманча. Единственный музыкальный инструмент, способный повторить человеческий голос, – после этих слов он сыграл краткую мелодию.
Квартет исполнял синтез современного джаза и восточной музыки. Они сыграли композицию, которую как раз репетировали. Дядя Махир суетливо перебирал пальцы по грифу, пока остальные участники квартета пытались поймать нужный ритм. Рафик достал продолговатый предмет, похожий на дудочку. Прежде чем начать свою партию, он затопал ногой в такт, который Тофик отбивал на барабане. И только Сеймур играл самостоятельно, словно его партия существовала отдельно от остального квартета. Он чередовал сильные удары по клавишам с более мягкими и прерывался, только чтобы дать послушать основную партию дяди Махира.
Композиция показалась вычурной. Возникло ощущение, что квартет намеренно усложнил и без того замысловатый мотив, разбавив его восточными инструментами. Местами звучало монотонно, долгие партии чередовались редкими переходами. И все это вместе с загадочной улыбкой дяди Махира, немотой Рафика, театральностью Тофика и беспечной игрой Сеймура обладало мнимой странностью и деланой многозначительностью.
– Красиво. Но как-то… затянуто, что ли?
Они хором засмеялись.
– Я не хотел обидеть!
– На современном Западе чересчур потребительское отношение к музыке… да и вообще к искусству в целом, – сказал Сеймур. – Все эти ваши аукционы, платиновые альбомы, кассовые сборы… ужасно… Пиар-компании артистов зачастую интереснее альбомов. Вы разучились вслушиваться. А ведь умели когда-то…
Я вспомнил, с каким восторгом Денис рассказывал об очередных чудачествах Канье Уэста, называя его «Христом нашей эпохи». Когда вышел альбом, Денис дал мне послушать и, заметив мой скепсис, сказал: «Он может позволить себе плохой альбом. Канье уже давно всем все доказал».
– Восточная музыка говорит о жизненном потоке, – продолжал Сеймур. – Ты сказал, что наша музыка кажется затянутой. Но и жизнь не так уж коротка. Европейцы все время куда-то торопятся. Жизнь для вас – что для белки колесо. За всем этим вы не успеваете ею насладиться, прочувствовать. Вы помните лишь краткие мгновения и называете их словом «счастье».
– А вы на Востоке всегда счастливы?
– Нет, мы счастья не ищем. Мы бываем лишь… благодарны. За хлеб, за воду, за солнце, за любовь, если повезет. И благодарим мы за все Всевышнего.
Сеймур рассказал о суфиях – приверженцах мистического направления в исламе. Махир Ага был шейхом бакинского тариката, в который позже вступили Рафик и Тофик. Вместе они хотели создать музыку, которая вводит в транс, позволяющий приблизиться к богу.
– Джаз – наиболее яркая иллюстрация западного мышления. И наиболее красочная, – сказал Махир Ага. – Хаотичность, неупорядочность, импровизация… Я сам начинал с джаза, еще когда учился у Вагифа Мустафы-заде. Слышали о таком?
– Нет.
– Послушайте. Он начал нашу миссию и основал тарикат.
Все это время Рафик и Тофик тихо отыгрывали какие-то фрагменты, словно аккомпанируя нашему разговору. Они совсем не понимали русской речи, и Тофик время от времени шутливо выкрикивал «перестройка» или «балалайка».
Дядя Махир сидел по-турецки на верхней палубе и курил длинную трубку, которая пахла корицей. Глаза его были закрыты, казалось, он медитирует. Может, так оно и было. Рафик и Тофик принялись играть в короткие нарды. Тофик говорил о чем-то без умолку, а Рафик внимательно разглядывал доску и посматривал на кипятящийся самовар.
– Откуда ты берешь вдохновение? – спросил я Сеймура.
В ответ он поднял глаза вверх, где из-за чернеющей листвы и тяжелых облаков выглядывала луна, освещающая узкий канал, по которому дрейфовала одинокая лодка с четырьмя трубадурами и начинающим режиссером.
– Гитара, говоришь? Dope. Могу научить, если захочешь.
