Мы шли по Ковент-Гарден. Было около девяти вечера. Зрители покидали театры. Со всех сторон на нас светили красочные вывески мюзиклов. Бары только начали заполняться людьми, а на центральной площади, где днем шумел гастрорынок, выступали клоуны и акробаты. Мы подошли к гигантской повозке, которая служила сценой. Акробаты показывали трюки с огнем, отчего запряженный в повозку конь трусливо моргал и отворачивался.
– О какой миссии вы все время говорите? Я не понимаю… – спросил я.
– Ее сложно сформулировать… – начал Сеймур. – Можно сказать: «Мир во всем мире». Но это будет чудовищным упрощением. Человечеству необходимо построить мосты между двумя культурами. И мы взяли на себя смелость… Вот ты, к примеру, много восточных авторов читал? Мураками не в счет. Знаешь ли ты арабских или иранских режиссеров? Аббаса Киаростами того же. Нет. А ведь они снимают ничуть не хуже Тарантино или того неуклюжего очкарика, как его… ну который по фильму в год клепает на один и тот же сюжет.
– Вуди Аллен.
– Точно! На тебя похож чем-то, – Сеймур перечислил восточных режиссеров, которых мне следовало посмотреть. – В общем, изучи вопрос на досуге.
– Кто еще из знаменитостей суфий?
– Да многие… Орхан Памук… Обама хотел вступить, но в решающий момент выбрал президентство. В искренность Канье Уэста не поверили. Салмана Рушди прогнали из-за той книжки, – Сеймур погладил бороду. – Слушай, у меня идея!
– Какая?
– Давай тебя в тарикат зачислим. Отец всему научит. Объяснит философию и расскажет подробно о миссии.
– Слушай, я не достоин…
– Я, что ли, достоин? Послушай, это в первую очередь нужно тебе самому. Я же говорил: только смиренность и служение великой цели питает творчество. Ты же хочешь снимать кино? Мы поможем!
Со стороны Сеймур напоминал тех безумцев, которые проповедуют у входа в метро. Он был невероятно артистичен: говорил страстно, активно жестикулировал. Когда Сеймур замолкал, чтобы перевести дух, он поглаживал бороду. Пока я говорил, он нетерпеливо разглядывал мои кроссовки. Едва я заканчивал, он тут же брал слово и опровергал все мною сказанное. Он очень любил спорить.
– Неправда. Просто у меня развито критическое мышление.
Сеймур считал, что искусство должно прославлять Всевышнего и мир, который он создал. Сеймур не догадывался о моем атеизме. Я решил пока не рассказывать. Боялся навредить дружбе.
Дома я целыми днями гуглил суфизм. Читал статьи, смотрел Ютьюб… И многое расходилось с тем, о чем рассказывал Сеймур. Но это всего лишь интернет. А тут рядом суфий, самый настоящий. Ему, наверное, виднее.
Написал Денис: «Как дела, братишка?»
Я: «Привет».
Денис: «Рассказывай, чё нового».
Я: «Учеба. Ничего не происходит. Ты расскажи».
Денис: «Да что рассказывать? Музыкой вот увлекся».
Я: «И ты туда же…»
Денис: «???»
Я: «Ничего. Что за музыка?»
Денис: «Дрил. Ну это жанр такой. Хип-хоп».
Я: «Класс».
Денис: «Ага. Заценишь?»
Я: «Скинь, послушаю».
На последнем семестре первого курса мистер Патрик преподавал монтаж. Он считал монтаж важнейшим аспектом кинопроизводства и доказывал это на примерах из своего любимого Эйзенштейна.
– На моем экзамене, – говорил он, – любая цитата из «Монтажа» или мемуаров этого русского гения будет считаться плюсом. Говорю это не потому, что я его преподаю, а преподаю, потому что так думаю. Кадры в кино, как слова в романе, обязаны своей силой и ценностью только своему расположению и соотношению.
Чтобы точно не прогадать, я привел хрестоматийный пример монтажа аттракционов из «Стачки»: ребенок оказывается под ногами казацкой лошади. Мать бросается выручать ребенка. Казак (мужской образ) + мать (женский образ) = ребенок.
Мистер Патрик отчитал меня за банальный пример, но дал шанс выкрутиться. Спросил, за что Андрей Тарковский критиковал монтаж аттракционов.
– Тарковскому было легко критиковать раннего Эйзенштейна, – ответил за меня мистер Патрик. – Ведь и сам Эйзенштейн называл монтаж аттракционов детской шалостью. В сущности, критика Тарковского ничего не говорит об Эйзенштейне, но зато многое объясняет про самого Тарковского. Вы любите Тарковского?
У него был смешной акцент, когда он говорил на русском. Позже я узнал, что он родился в Польше. Переехал в Британию в середине девяностых. Русский он выучил еще в школе.
– Тарковский не снимал фильмы, а экранизировал смыслы. И во многом его кино, как мне кажется, это саморефлексия. «Страсти по Андрею» или «Ностальгия». Апогея в этом он достиг в «Зеркале»: ну, помните, отцовские стихи, и мама, и жена.
– Да, – согласился мистер Патрик. – Забавно, но сам он считал, что «выражает сущность мира». На самом деле он рассказывал, как эта сущность отражается в нем самом. Он и есть зеркало. Ладно, – он взял в руки электронку, – на курсе монтажа это не имеет никакого значения. Дадим русскому кино еще один шанс. У вас «А». Можете идти.
