Потихоньку все разошлись, кто – во двор умываться, кто – вниз, за завтраком. Надо было будить Кимата, но Аяне было жаль нарушать его сон. «Кирья, ты мне такой сон сейчас разбила», – говорил Верделл, когда она распихивала его по утрам, чтобы собираться и ехать дальше, а потом ещё долго вздыхал, вспоминая, какая девушка к нему приходила во сне. Аяна как-то сказала, что не согласна с его мамой, утверждавшей, что нет занятия глупее, чем пересказывать свои сны. После этого он иногда стал рассказывать, что ему снится. Иногда он рассказывал про девушек, иногда – про маму, но частенько случались дни, когда он ничего не рассказывал и ехал грустный, и она понимала, что он опять видел Лойку.
Анкэ зашла в комнату и вынула из сумки свою трубку.
– Анкэ, постой, – тихо сказала Аяна. – Скажи мне. Ты знаешь, какое время нужно, чтобы забыть человека?
Анкэ подошла и села с другой стороны от матраса Кимата, скрестив ноги, как принято у хасэ.
– Ты имеешь в виду, того, кого любишь?
– Да.
– Больше, чем одна жизнь.
– Ты хочешь сказать...
– Да. Я до сих пор помню. Но я помню того, которого любила в восемнадцать, а не того, к которому пришла в двадцать пять. Я помню уже почти сорок лет.
– Моему другу нравилась моя младшая сестра. Это было два года назад. Как думаешь, он всё ещё помнит её? Они были почти детьми, когда виделись в последний раз.
– Эту память не стереть, Аяна. Я помню, какими влажными были пальцы мальчугана, который взял меня за руку на берегу ручья, где я собирала камешки. А нам было по пять лет, – улыбнулась Анкэ, и лучики морщинок побежали к её седым вискам от уголков глаз. – Неужели у тебя никогда не было такого в детстве?
Аяна помотала головой и села.
– Нет. Ничего такого не было. Я помню очень многое в мельчайших подробностях. Я помню, как мы с подругой лежали летом на мелководье в нашем затоне, высокие камыши на одном его берегу, головастиков, которые подплывали, осмелев, и даже запах воды, которая как раз тогда цвела у мелкого берега с другой стороны. Я помню нашу старую рыжую кобылу Таши. Как отец учил меня ездить на ней, управляя рукой, голосом и пятками, и её густой и длинный зимний наряд. Даже то, что я чувствовала, когда однажды с утра вместо неё в деннике обнаружила другого коня, которого отцу дали, пока не родится и не подрастёт обещанный жеребёнок от крупной рабочей кобылы. Но, то, о чём ты говоришь... До его отца, – кивнула она на Кимата, – я не помню никого. Когда один парень пытался поцеловать меня, мне... Мне просто не было противно. Но потом пришёл он, и я стала гореть изнутри. Я как будто всю свою жизнь спала, заледенев, а он пришёл и разбудил меня. Анкэ, откуда он тут взялся? Как он пришёл? Мы говорили про моего друга и сестру..
– Да?
Аяна помолчала, глядя, как поднимается и опускается грудь Кимата. Она вздохнула.
– Что так гнетёт тебя, девочка? – спросила Анкэ, сведя брови.
– Я боюсь, что с нами произошло то, о чём ты говорила. Почти два года я не видела его. А что, если я приеду и встречу там совершенно другого человека? У него будет лицо моего любимого, но в глазах будет слишком много дней без меня. Я шаг за шагом иду к нему, отдаляясь от себя прежней, которую оставила в родной долине. Вспоминаю себя там, и как будто смотрю на совершенно незнакомого человека. Я встретила столько людей на этом пути, и будто оставила части своей души с лентами на камнях степи и на ветвях рощи в Фадо.
– Ты не только оставляешь. На пути ты отдаёшь, но ты и получаешь.
– Я знаю. Это тоже пугает меня. Харвилл говорил, что у вас на побережье тут есть красивые купальни, в которых дно выложено кусочками цветного стекла. Я не только делилась своими кусочками, но и получала их от других людей, и теперь боюсь, что наши с ним картинки выйдут слишком уж разными.
– Если тебя пугает это, почему ты не остановишься на месте, не выберешь другой путь или не повернёшь назад? – спросила Анкэ, прищуриваясь.
– Я люблю его. Такого, каким он был два года назад. Ты говоришь мне, что нужно слушать моё сердце, но я не могу. У меня его больше нет. Он увёз его с собой. Я снова будто заледенела. Я хочу его увидеть, но это желание делает мне больно, потому что оно всё никак не сбудется. И я боюсь разочарования, и это тоже делает мне больно.
– А его сын?
– Это моё сокровище. Но он не заменит своего отца. Я пыталась сосредоточиться на Кимате, но он – моё дитя. Я люблю его, но совершенно иначе. Мы переправлялись из Орты в Димай. Один моряк увидел его взгляд на паруса и спросил, отпустит ли его мамка, если он захочет уйти в море. У меня всё внутри похолодело. Я вдруг увидела его, подросшего, на палубе корабля, который уходит в море, и испытала гордость и печаль. Я знаю, что отпущу его, когда он вырастет. Так же, как мои родители отпустили меня. Но его отца я не могу отпустить. Не хочу. И я не знаю, жив ли он вообще. А может, он достал корабль и поехал искать меня, и не нашёл, и теперь тоже не знает, жива ли я.
– Достал корабль?
– Да. Когда его увозили, его люди сказали, что отец не даст ему корабль, чтобы вернуться за мной.
– Так он не глава дома, а наследник?
– Да.
