Синяя книга Нэбо полностью

С помощью молотка и зубила я высекал буквы на надгробии, не торопясь, чтобы все получилось как надо. Ее имя большими буквами – МОНА, а под ним – ГРЕТА. А потом мне пришлось задуматься о новой цитате: после того, что мама сказала о Боге, мне казалось неправильным поместить на надгробие строчку из Библии. Я хочу помнить Мону, а не нашу ссору.

Я сидел на пороге и размышлял, что же написать. В доме были тысячи книг, и половину из них я знал наизусть, но ничего не подходило.

Над головой пролетело несколько гусей. Я еще не видел ни ворон, ни чаек, ни певчих птиц, но они должны были вернуться.

И когда я задумался о том, как далеко они улетают, обо всех краях, которые птицы могут считать своим домом, на ум мне пришло, что Мона принадлежит только этому месту. Оно было ее жизнью, и в каком-то смысле она навсегда останется здесь, пока мы с мамой будем помнить ее шлепающей в ручье босыми ногами и собирающей ежевику с живой изгороди. Думаю, именно так люди живут вечно – в уголках воспоминаний в знакомых местах.

Я вернулся к камню и принялся вырезать.

Mae darnau ohonof ar wasgar hyd y fro.

Т. Г. Парри-Уильямс

Я не знал, рассердится ли мама за то, что я высек на камне валлийские слова. Она никогда не говорила с нами на валлийском, даже когда мы с Моной играли с двумя языками. Но подумал: вряд ли мама будет против, ведь это ее родной язык, и решил, что эта надпись подходит Моне.

Частицы мои рассеяны по земле.

Теперь это не похоже на фрагмент сланцевого ограждения. Это похоже на могилу.

Я долгое время ничего не писала. Не могу объяснить почему. Такое ощущение, что после ухода Моны нас с Диланом окутал непроглядный туман, и в «Синей книге Нэбо» нет ответов на вопросы, которые повисли между нами.

Прошло несколько месяцев – я не знаю, сколько именно, – с тех пор, как мы похоронили мою девочку, и несколько месяцев с тех пор, как Дилан снова что-то записал. Теперь он мужчина, и между нами чувствуется некая неловкость, поскольку горе ожесточило меня. Я понимаю, почему он больше не пишет. Он не хочет запоминать это время, фиксировать его на бумаге.

Я думаю о том, что он меня бросит.

Возможно, именно это и случится дальше. Дил сбежит, небрежно объявит, что отправляется в Нэбо или на дальнее поле полоть картошку, и больше никогда не вернется. Может, именно об этом он и размышляет, когда я замечаю его взгляд в сторону Англси или пока сидит на крыше под дождем. И все же в глубине души я знаю: он слишком добр, чтобы меня оставить. Я его ответственность. Он до ужаса привязан ко мне. И делает куда больше моего, чтобы мы выжили.

Это случилось снова сегодня ночью, как уже не раз случалось. Я задремала, а потом услышала ее звонкий голосок: «Мама!» Короткий, счастливый, радостный крик, и, хотя я знала, что он мне приснился, вскочила и огляделась, ища глазами Мону. Я постоянно ее ищу. Я никогда не излечусь от этого безумия.

Я встала и подошла к комнате Дилана. Дверь была приоткрыта, он спал спиной ко мне, укрывшись одеялами.

– Прости, – тихо сказала я, и Дил тут же вскинулся.

– Ты в порядке?

– Да. Я хочу попросить прощения за все. Я очень тебя люблю.

Молчание тянулось, как время. Стоило еще многое сказать, но я надеялась, что в этом не будет необходимости.

– Иногда мне кажется, словно я слышу ее. Посреди ночи. Потом я просыпаюсь и…

Дилан кивнул.

– И мне не нравится, когда я просыпаюсь и вспоминаю…

– Да… Но мы в порядке, мам.

Потом мы оба заснули, и утром все стало чуть лучше.

Это случилось сегодня утром. Меня до сих пор трясет. Я была в таком состоянии весь день. Я изо всех сил пытаюсь объяснить Дилану, но слова слипаются, как разогретый до кипения сахар, и я понимаю, что говорю так, будто теряю рассудок. Этозначитчто… Янеожидала…

Весь вчерашний день Дилан перетаскивал бревна из деревни с помощью старых цепей, а сегодня он рубил дрова. Я пересаживала и поливала в парнике рассаду и расставляла горшки в ряд на полке, напевая старую валлийскую народную песню в ритм доносящимся снаружи ударам топора. Я знаю не так много валлийских песен, но эта была на видавшем виды диске Давида Ивана[7], который порой ставила Гейнор. Иногда мы с Диланом пели ее как гимн. Я не могла вспомнить настоящий гимн Уэльса, и в любом случае в нем пелось бы о земле моих отцов, земле поэтов, певцов и храбрых воинов, но для нас это не имело смысла. Это не было похоже на наш дом.

Ритмичный звук топора сменился тишиной. Я подождала мгновение, решив, что Дилан просто пошел за новым бревном или попить воды.

А потом я услышала крики и топот сына, спешащего в сторону парника. Паника сжала мне горло. Это все топор, Дил ранен. Но я не увидела на нем крови, когда он вбежал; его глаза были широко распахнуты. Дилан снова выглядел как ребенок.

– Что такое?

– Слушай!

И я прислушалась и некоторое время ничего не слышала, но потом начала различать звуки, похожие на скрежет, на тихий стон.