Синяя книга Нэбо полностью

Первое и самое очевидное – запах. Про- шли годы с тех пор, как в этих домах кто- то жил, но их призраки остались в едва уловимых запахах – стирального порошка, сигарет или полироли. Хозяева будто только что отправились на работу: грязная кружка в раковине, счета на половичке, красная помада на полочке в ванной. У нас ушло несколько месяцев, чтобы обыскать все дома в Нэбо, свои трофеи мы отвозили домой в коричневых или зеленых мусорных контейнерах на колесиках, которые тоже потом сохранили, потому что в них было удобно собирать дождевую воду. Мы нашли:

двуспальный матрас для моей кровати и односпальный для Дилана;

десятки, если не сотни, консервов, большую часть которых еще можно было употребить в пищу;

свитера, пальто, носки, обувь;

иголки и нитки;

книги.

И вот я увидела мертвецов. Всего пять или шесть, может, больше, я не считала. Старики, молодые и люди среднего возраста.

Я постоянно возвращаюсь мыслями к тем, первым.

Это был муниципальный дом в центре города. В саду перед входом валялся синий велик, как будто владелец бросил его, когда услышал, что мама зовет пить чай.

Они лежали на большой двуспальной кровати в ближней спальне и к тому моменту, как я их обнаружила, превратились в скелеты в пижамах: мужская футболка в обнимку с халатом цвета лаванды. Волосы у них были идеальные: мать – крашеная блондинка (это моя работа?), а сын – брюнет.

Я остановилась, когда вошла в дом. Дилан рассматривал в саду велосипед, сын был заворожен возможностью заполучить его себе. Было слышно, как он возится на улице с цепью и пробует тормоза.

Я смотрела на трупы матери и сына, прислушивалась к Дилану снаружи и вспоминала, как мы болели после прихода Облака.

Эта женщина в лавандовом халате могла бы быть моей подругой. Мальчик, возможно, был похож на Дилана, и они могли бы играть в футбол и по очереди ездить на велике. Они могли бы подружиться.

Я вошла в комнату и почему-то вдруг вспомнила двадцать первый псалом и удивилась, что помню его целиком. Проговорила все до единого слова и ни в одно из них не поверила. Для того чтобы декламировать псалмы, не обязательно верить. В их ритме, особенно на валлийском языке, есть что-то утешительное. Я иногда читаю их в конце дня, когда мой мозг слишком устает, чтобы следить за нитью повествования.

Я заглянула в гардероб женщины и увидела мелкие фрагменты ее личности. Пыль покрывала все, словно кружевной саван. Розовая помада. Флакон духов под названием NRG; расческа с несколькими золотыми нитями волос между щетинками. Мелочь. Открытка с подсолнухом и кривой надписью внутри: «Надеюсь, ты в порядке. Я приеду навестить вас с Натаном в ближайшее время, когда все уляжется. С любовью, М. Чмок!» Это была незамысловатая записка, нацарапанная на скорую руку, чтобы успеть на почту, но она что-то значила для светловолосой женщины, сгнившей в собственной постели. Она принесла открытку в спальню, в самое личное пространство, а не оставила на подоконнике или холодильнике.

Мне стало интересно, где сейчас этот «М. Чмок!»

Я открыла тюбик розовой помады и нанесла на свои тонкие потрескавшиеся губы. Была ли она красивой, эта блондинка? Как звучал ее голос? Читала ли она на ночь перед сном маленькому мальчику в футболке? Улыбалась ли, когда сын выходил из школьных ворот?

На стуле в углу комнаты лежала стопка одежды, которую приготовили для глажки.

Украв из дома кастрюлю, старую одежду и соль, я пообещала себе, что вернусь сюда, выкопаю яму на заднем дворе и похороню семью из двух человек, как подобает. Но в конце концов у меня не хватило духу это сделать. Они выглядели счастливыми, лежа вместе в постели, тишина укрывала их, как второе одеяло.

Эта длинная сланцевая плита, фут в ширину и три в высоту, когда-то была частью ограждения, отделявшего поле одного владельца от поля другого. Такие плиты ставили вплотную друг к другу и скрепляли проволокой, чтобы овцы не могли пролезть, – камни торчали из земли, словно огромные почерневшие зубы. Мы называем их «кравия». Кто-то установил их здесь. Не поленился вытащить сотни и сотни сланцевых плит из карьера и зарыл их в землю, чтобы разделить горный участок.

Я украл одну из плит, оставив брешь в ограде, а затем отвез на тачке домой и положил на могилу сестры. Было бы проще вырезать буквы в сарае, где сухо и тихо, но я предпочел делать это прямо здесь, на земле, под которой крепко спит Мона.

Прошло девять дней с тех пор, как мы ее похоронили, и все изменилось. Мы с мамой толком не разговариваем, не так, как раньше. Она не приходит и не сидит со мной по вечерам на крыше и не читает. Она делает то, что необходимо: сажает, латает, готовит, а потом ложится спать, не пожелав мне спокойной ночи. А я развожу огонь и читаю эссе Т. Г. Парри-Уильямса, старого писателя, жившего по ту сторону горы. Бывает, сижу в одиночестве в одном из парников или на крыше. Я думаю о Моне, иногда улыбаюсь, а иногда плачу до тошноты. Не знаю почему, но порой я вспоминаю и о Пуйлле, оплакиваю и его тоже. Но всегда делаю это тихо, чтобы мама меня не услышала.

Я чего-то очень хочу, но не знаю, чего именно.