Синяя книга Нэбо полностью

Стоило очередной пожилой леди устроиться в кресле, Гейнор каким-то образом понимала, когда можно трещать без умолку, а когда лучше помолчать. Иногда клиенткам нужно было слушать бесконечный пустой треп о цене на морковь, о назойливом грохоте мусоровоза по утрам, о закрывающихся магазинах на центральной улице в Карнарвонe и о том, как грустно видеть столько пустых витрин. А иногда, не часто, но чаще, чем вы могли бы подумать, Гейнор умолкала, так сказать освобождая эфир, чтобы дама в кресле могла заполнить тишину тяжелыми словами.

«Вчера умерла моя сестра» или «Я ни с кем не разговаривала целых две недели».

Иногда это были просто слезы, тихо скатывающиеся по морщинистому лицу.

Каждую стрижку она начинала и заканчивала одинаково – клала руки на плечи, ловила взгляд в зеркале. Гейнор обладала той добротой, которую всегда ожидаешь от врача, но редко получаешь.

– Ты очень добра, – сказала я однажды. – Всем помогаешь.

Гейнор удивленно улыбнулась. Думаю, эта доброта была у нее в крови; она единственная дарила человеческое прикосновение большинству старушек, которых мир сделал невидимыми.

Несколько лет назад Дилан спросил меня:

– Гейнор – моя бабушка?

Я почему-то покраснела и ответила надменно, хотя это был вполне резонный вопрос:

– Конечно нет!

– Кто же тогда были мои бабушка и дедушка? Я их совсем не помню.

Я сглотнула слезы, потом еще раз и еще, хотя к этому моменту почти перестала плакать, потому что моя душа уже окаменела.

– Можешь считать ее своей бабушкой, если хочешь. Гейнор не будет возражать.

Кровь не водица, но иногда воды так много.

Сегодня идет дождь. Огромные горячие капли безжалостно лупят по дому. И я подумала, что стоит написать о воде, ведь после Конца ее стало заметно больше.

Дождь теперь не такой, как раньше. Это не тот дождь, что шел, пока я стояла у школьных ворот в ожидании Дилана, и не ленивая серая морось, из-за которой хотелось окуклиться на диване и смотреть фильм. Сейчас он злой. Не только дождь, но и вся погода.

После Конца многое изменилось. Поскольку я не вижу других людей, живу без радио, мессенджеров и «Фейсбука», то мне повсюду мерещатся человеческие эмоции. Картофельное поле радуется теплым весенним днем. Дом сыт происходящим по горло, потому в крыше и появилась очередная течь. А погода напоминает мне темпераментного и недоверчивого любовника, который выходит из себя по пустякам, но с ним никак не порвать.

Я всегда думаю об этом так: «Погода, с большой буквы „П“, – дьявол у моей двери». Зимой она жестокая, угрюмая, холодная, густой мягкий снег может забаррикадировать нас в доме. Но летом гораздо хуже. Именно тогда жара становится давящей, она убивает растения и с мстительной жестокостью высасывает всю влагу.

Самое страшное – не понимать: действительно погода испортилась или я просто начала замечать все эти изменения, потому что теперь от нее зависит, вырастим ли мы себе еду.

Ливни, жара, жестокие бури. Молнии тычут в землю, словно проверяя, мертва ли она, – иногда без предупреждения. Гром грохочет так, будто ломается что-то массивное, а дождевая вода образует новые реки. Мы с Дилом сидим на крыше в плащах и даем этим рекам имена. Папоротниковая река, Грязевая река, река Саннингдейл.

После Конца страх стал другим. Мягче, потому что никогда не покидает, но он уже не такой сильный, как раньше. Раньше я беспокоилась о выплате страховки, о том, как малы мне джинсы и как старо я выгляжу. Теперь я переживаю об урожае картофеля и о том, что кто-то может прийти сюда и всех нас перебить. Еще меня пугает небытие, которое царит повсюду. Все признаки жизни исчезли – ни тебе огней, ни дыма. Иногда мы с Диланом ходим за пятнадцать минут через поля к озеру в Кум-Дулин, чтобы искупаться и помыться, и там, как нигде, я чувствую, что остались только мы и мы пытаемся выжить в горах, в одиночку.

– Это как Ноев потоп, – сказал Дилан вчера вечером, когда одна из первых весенних бурь попыталась ворваться в дом.

Мой сын, который никогда не переступал порог часовни или церкви и был зачат в горячем переплетении непростительных грехов, знает Библию. Он говорит, что ему нравятся библейские сюжеты. Особенно история про Ноя, где Бог избавляется от всех и вся, чтобы начать все сначала.

Мама не говорит этого вслух, но мне кажется, ей не нравится, что я читаю Библию.

У нас был только один экземпляр Библии – здоровенная книжища с крошечными буковками и страницами, похожими на ткань. Но потом я нашел более компактный Новый Завет в сумке, висевшей на стуле в чьей-то столовой в Нэбо, и подумал: как странно, что кто-то носил с собой Новый Завет вместе солнечными очками и телефоном. Эта книга прекрасно помещается в заднем кармане моих джинсов, и она очень старая.

Внутри аккуратным округлым почерком с наклоном в одну сторону выведена дарственная надпись: «Тревору Эвансу за лучший дизайн рождественской открытки. Ректор. Лланбринмайр. Рождество 1925 г.».

Мне нравится эта история.