С крупного оживленного шоссе Науэль предпочел убраться на разбитую двухполосную дорогу и двинуться к центру города кружным, менее популярным маршрутом. С утра Науэль неоднократно высказывался, что теперь наши враги будут к нам внимательнее – ведь мы доказали им свою брутальную неукротимость и изощренный ум с помощью фейерверков, стеклянных шариков и фокусов с картами. Навязчивые мысли о том, в какой форме проявится их «внимательность» вызывали у меня желание вонзить зубы в ногти и грызть пока не доберусь до мяса. Науэль вроде бы стал осторожнее, а вроде бы и нет – стоило одному водиле попытаться перестроиться со встречки на нашу полосу, как Науэль опустил окно и начал орать на него. Молодец, не привлек к себе внимания. Такое ощущение, что одно стремление боролось в нем с прямо противоположным. Хотя для меня уже стало очевидным, что Науэль регулярно нарывается даже в текущей тревожной ситуации, причины его поведения оставались недоступными, как ракушки на дне глубокого грязного озера.
– Выключи музыку, – попросила я. – У меня уже голова от нее раскалывается. Для двадцатишестилетнего мужчины твои вкусы крайне нетипичны.
– Зато у тебя типичная женская неврастения, – грубо ответил Науэль, но магнитолу выключил, и я с удивлением обнаружила, что кроме музыки существуют и другие звуки. Где-то кричали дети. Просигналила машина.
– Зачем мы вообще приехали, – протянула я уныло. – Ничего у нас не получится.
– Получится.
– С чего такая уверенность?
– Я везунчик.
– Разве?
– Да. Дорогу могу переходить с закрытыми глазами. Точно какая-то сила в последний момент отталкивает от меня все, что может причинить мне вред.
– Дуракам везет, – неоригинально съязвила я.
Науэль посмотрел на меня долгим безразличным взглядом.
– Хоть что-то нам с тобой причитается, да? – он потянулся к заднему сиденью, и я судорожно схватилась за руль.
– Следи за движением!
– Я так и не нашел время просмотреть записи Эрве. Как ты думаешь, мне удастся вести машину и читать одновременно?
– Нет!!!
– Ну, нет так нет. Тогда веди ты.
– Науэль!
Свернув в закоулок, мы остановились для краткого отдыха.
– Попытайся немного подремать, – предложила я Науэлю, посматривая на него со страхом и беспокойством. Он спал урывками, по полтора-два часа, и почти ничего не ел с той самой ночи, как все началось. – Тебе это нужно. Прямо сейчас.
– Мне прекрасно, замечательно, – буркнул Науэль, зарываясь в медицинские записи. – А уснуть я все равно не смогу.
Вот что мне с ним делать? Недовольным «хм» выразив свое раздражение, я закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья, старательно отгоняя от себя образ маленького продрогшего полицейского… Меня клонило в сон – в машине полноценно не выспишься, к тому же из-за нарушенного режима «день-ночь» я постоянно чувствовала себя осоловелой. Усатая мордочка полицейского отодвинулась в серое марево, но вместо нее появилось что-то страшное, причиняющее боль, от чего меня спас Науэль, потрепав за плечо.
– Ты стонешь во сне. Что-то приснилось?
Я потерла виски.
– Не знаю. Уже забыла…
За время моего недолгого сна Науэль волшебным образом достиг замечательного (чего уж там – заоблачного) расположения духа. Встретившись со мной взглядом, он одарил меня широчайшей, ослепительной улыбкой, с которой смотрелся бы по-журнальному восхитительно, если бы не его красные воспаленные глаза и растрепанные волосы. Но мне все равно захотелось стукнуть его по башке.
– Понял что-нибудь из этих записей? – спросила я.
– Да.
– Что? – заинтересовалась я.
Не переставая улыбаться, Науэль провел ладонью по стопке бумаг:
– У всех этих людей были серьезные проблемы.
***
Мелкий, но противный и тоскливый дождь сократил количество прохожих, и я была благодарна ему за это, хотя и продрогла. Даже не будь Науэль знаменитостью, его поведение привлекало внимание само по себе. С длинными, развеваемыми ветром светлыми волосами, в распахнутом пальто, он был энергичен более, чем это необходимо, и даже более, чем этого допускают приличия. Ярко-зеленые подошвы его розовых кед так и мелькали. В любую секунду он мог воспарить в небеса – или рухнуть навзничь. Я сердилась, но, понимая причины его состояния, больше тревожилась.
– Мы достаточно прогулялись. Как насчет вернуться в машину?
– Сидя в машине, мы ничего не узнаем, – он говорил громче обычного, потому что в его наушниках играла музыка – что-то примитивное и пульсирующее, с кошачьим женским вокалом. Он сам как-то обмолвился, что, когда он нервничает, его музыкальные вкусы деградируют.
– Много мы узнаем, шатаясь по улицам.
– Информация не придет к нам, пока мы не продемонстрируем, что мы в ней нуждаемся.
– Чего?
– Ну, это как: «хочешь склеить кого-то, сделай блудливый вид».
– Ага, и чтобы показать свою готовность воспринимать информацию, ты взял с собой плеер. Сам себя еще слышишь? Похоже, нет. Ты должен поспать. Сколько человек может прожить без сна?
