И прежде чем я успел что-то ответить или хотя бы осознать произошедшее, она развернулась и уверенной походкой направилась прочь по улице, ее силуэт растворился в ночной мгле.
Я остался стоять один посреди пустой улицы, чувствуя привкус ее помады на губах и жар, заливающий щеки. Голова шла кругом. Что это было? Награда? Урок? Манипуляция? Или все вместе? Я понятия не имел. Но одно я знал точно — Сирена Фоули играла со мной в очень опасную игру, и я уже был в ней по уши. И, черт возьми, мне это нравилось.
Утро встретило меня свинцовой тяжестью в висках и гулким эхом вчерашней ночи в ушах. Или, вернее, ночи, плавно перетекшей в раннее утро прямо здесь, в редакции, в ее кабинете. Сон был рваным, тревожным, наполненным обрывками воспоминаний: ее властный шепот, прикосновение ее губ там, где я и представить не мог, ее неожиданный, почти небрежный поцелуй на прощание у входа, ее лицо в свете монитора…господи. Я поправил галстук, ощущая, как под безупречной тканью рубашки горит кожа там, где она касалась меня. Первый день стажировки закончился…чем? Уроком? Инициацией? Актом подчинения? Или просто спонтанным сексом с боссом, который решил таким странным образом снять стресс и заодно показать мне, кто здесь главный?
Я шагал по знакомому коридору редакции «Вечернего Оракула», и каждый шаг отдавался в голове странной смесью чувств. Смущение — да, определенно. Щеки пылали при одной мысли о том,
Я ожидал чего угодно: ледяного презрения, язвительной шутки с намеком, может быть, даже какого-то знака, понятного только нам двоим. Неловкость висела в воздухе, который я вдыхал, плотная и ощутимая, как утренний туман. Я почти физически готовился к столкновению, к тому, как наши взгляды встретятся и между нами проскочит искра — узнавания, смущения, чего угодно, только не равнодушия.
Но Сирена Фоули была мастером разрушения ожиданий.
Она уже сидела за своим столом, когда я подошел к ее кабинету, дверь которого была приоткрыта. На ней был строгий брючный костюм темно-синего цвета, белоснежная блузка застегнута почти под горло. Волосы, сегодня идеально уложенные в тугой пучок на затылке, ни единой выбившейся пряди черного шелка. Она выглядела так, будто только что вернулась с важной деловой встречи, а не провела часть ночи на коленях передо мной в этом самом кабинете.
Она подняла голову от бумаг, когда я остановился в дверях. Наши взгляды встретились. И на долю секунды, не больше, в ее золотистых глазах мелькнуло что-то…узнаваемое. Не теплота, нет. Скорее, хищный, оценивающий блеск. Мимолетный, как вспышка молнии в ночи. Взгляд сытого хищника, который мельком отмечает свою вчерашнюю добычу. А потом он исчез, сменившись холодной, непроницаемой деловитостью. Словно вчерашнего инцидента не было вовсе. Словно ее губы не касались меня так интимно, словно мои брюки не валялись на полу у ее кресла. Словно она не пробовала мою сперму на вкус, комментируя это с пугающим спокойствием.
— Морган, — ее голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, кроме легкого нетерпения. — Заходи, не стой в дверях. Время идет.
Я сглотнул, чувствуя, как ожидаемая неловкость сменяется растерянностью. Это было…обескураживающе. Она играла свою роль безупречно. Роль Босса. Наставника. Легенды журналистики. И ничто другое, казалось, не имело значения.
— Доброе утро, Сирена, — пробормотал я, входя в кабинет и стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Утро бывает добрым, когда есть результат, — отрезала она, даже не подняв глаз от бумаг. — По делу Финча-Прайса. Твоя вчерашняя находка интересна, но это только верхушка айсберга. Копать нужно глубже. Гораздо глубже.
Она мгновенно погрузила меня в работу, не давая опомниться, не оставляя ни малейшего пространства для личных мыслей или воспоминаний. Ее тон был требовательным, профессиональным, не допускающим возражений.