Лавина захлестнула нас своим южным краем, подкинула, затянула внутрь, пооборвав сверхпрочные паутинки, потом опять вытолкнула наверх, снова накрыла и понесла на снежное поле под ледником, разлучив навеки.
С того дня минуло три месяца, сейчас я сижу здесь, в приемной госсекретаря, у меня было время все обдумать.
В последние два месяца мы – все жители планеты, даже жуки – были очень заняты, потому что Песня наконец зазвучала; она становится все сложнее и прекраснее. Как ни странно, она не очень-то и отвлекает, эта Песня. Мы ведем себя как обычно. Работаем, едим, смотрим Эйч-Ди-ТВ, занимаемся любовью, спим, но теперь всегда звучит Песня, она всегда на заднем плане, хочешь ты слушать или нет.
Невероятно, что раньше мы ее не слышали.
Их больше не зовут ни жуками, ни мантиспидами, ни слушающими. На каждом земном языке они теперь именуются «принесшие Песню».
Хотя принесшие Песню то и дело напоминают нам, что они не принесли ее, лишь научили нас слушать.
Не знаю, каким образом и почему мне удалось уцелеть, хотя остальные погибли. В теории можно попробовать плыть по поверхности лавины, но на самом деле ни у кого из нас не было ни малейшего шанса что-либо сделать. Та стена из снега и камней шириной в полмили просто смела нас, потащила вниз и выплюнула одного меня, почему – это известно, наверное, только К2, а скорее всего, неизвестно и ему.
Меня обнаружили голым и потрепанным где-то в трех четвертях мили от того места, откуда мы бросились бежать. Гэри, Пола и Канакаридиса так и не нашли.
Через три минуты на ледник примчался аварийный «си-эм-джи» (они, видимо, всю дорогу нас караулили и ждали случая вмешаться), потом еще двадцать часов зондировали снег, искали с локаторами, а когда чиновники вместе с морской пехотой уже готовы были растопить лазерами всю нижнюю треть ледника, чтобы только отыскать тела моих друзей, вмешался спикер Адурадаке – отец (и, как выяснилось, мать) Канакаридиса.
– Оставьте их там, где они лежат, – велел он переполошившимся чиновникам из ООН и насупившимся полковникам морской пехоты. – Они погибли все вместе в вашем мире и должны остаться вместе в лоне этого мира. Их голоса в Песне теперь звучат вместе.
И спустя неделю Песня зазвучала (ну или мы впервые ее услышали).
Входит помощник госсекретаря, он многословно извиняется за то, что мне пришлось ждать: Яркая Луна беседовала с президентом; потом провожает в кабинет. Мы стоим вместе с ним и ждем.
Видал я футбольные поля поменьше этого кабинета.
Через минуту в другую дверь входит госсекретарь и подводит меня не к неудобному стулу напротив огромного письменного стола, а к двум диванам, стоящим друг против друга. Мы усаживаемся на них, она спрашивает, не хочу ли я кофе или еще чего-нибудь, кивком отсылает помощника, снова выражает соболезнования по поводу гибели моих друзей (она присутствовала на поминальной службе, где зачитывал речь президент), мы немного болтаем о том, какой прекрасной сделалась жизнь теперь, когда всех нас объединяет Песня, а потом госсекретарь несколько минут расспрашивает – деликатно, заботливо – о моем физическом состоянии (полностью поправился), моральном состоянии (потрясен, но мне уже лучше), о щедрой правительственной награде (средства я уже вложил) и планах на будущее.
– Именно поэтому я и попросил вас об этой встрече. Нам обещали восхождение на Олимп.
Она пристально смотрит на меня.
– На Марсе, – зачем-то добавляю я.
Секретарь Бетти Уиллард Яркая Луна кивает и откидывается на спинку дивана. Стряхивает с темно-синей юбки несуществующую пылинку.
– Да-да, – говорит она, тон у нее все еще любезный, но в нем появился тот железный призвук, который я хорошо помню с нашей беседы в ресторане «На крыше мира». – Принесшие Песню подтвердили, что готовы выполнить свое обещание.
Я молчу.
– Вы уже решили, кто пойдет с вами в экспедицию? – спрашивает она, доставая дико дорогой с виду, неимоверно тонкий платиновый наладонник, будто бы собралась собственноручно все записать, чтобы помочь мне осуществить эту причуду.
– Да.
Теперь молчит уже она.
– Я хочу взять брата Канакаридиса. Его… ясельного брата.
У Бетти Уиллард Яркая Луна от удивления едва не отвисает челюсть. Сомневаюсь, что за последние тридцать лет профессиональной карьеры во время переговоров, сначала в роли бескомпромиссного ученого из Гарварда, а с недавнего времени в роли госсекретаря, она когда-нибудь столь явно демонстрировала свою реакцию.
– Вы это серьезно? – говорит она.
– Да.
– А еще кого-нибудь, кроме этого самого жу… принесшего Песню?
– Больше никого.
– А вы уверены, что он вообще существует?
– Уверен.
– Откуда вы знаете, что он согласится рисковать жизнью на марсианском вулкане? – спрашивает госсекретарь, ее лицо снова сделалось непроницаемым. – Олимп, знаете ли, выше К-два. И вероятно, намного опаснее.
Услышав эти «новости», я едва сдерживаю улыбку:
– Он согласится.
