Теперь старый Ничево разливает водку на троих. Кардиолог запретил Роту алкоголь в любом виде, но он знает, что в России никакое общение без водки не проходит, и поэтому перед началом разговора выпивает целых две стопки.
Старик говорит хрипло, негромко и плавно, а тихий голос синхронно переводящей Василисы обволакивает теплом вместе с керосиновой печкой и водкой.
– Вы, наверное, думаете, откуда у меня это? – Старик трогает лицо, шею и бесформенное ухо. – А обгорел я метрах в двухстах отсюда, в октябре шестидесятого. Было мне тогда тридцать два, и работал я во славу Родины под руководством генерального секретаря Хрущева, под командованием маршала Митрофана Неделина, воплощая в жизнь гениальные идеи Генерального конструктора Королева.
Теперь я техник, да какой там техник – утильщик, в «Энергии» работаю, а тогда был сержантом ракетных войск. Хорошее было времечко… ты, Василисушка, не улыбайся. Славное время. Знает твой американский писатель такие слова: «Наше лучше»? Так вот тогда наше и правда было лучше. Мы первые запустили спутник в пятьдесят седьмом, первые послали ракету к Луне и сфотографировали обратную сторону, так ведь? Первые послали в космос собаку, а потом человека. И первая женщина в космосе наша была. Наши аппараты первые сели на Марсе, на Венере. Мы первые вышли в открытый космос. Первые послали на орбиту космическую станцию – «Салют», до «Мира» еще, и наши люди первые оставались в космосе месяцы, годы!
Но я про ожоги хотел рассказать.
Был октябрь шестидесятого, и Генеральный конструктор построил громадную ракету – монстра, а не ракету. Она должна была доставить груз на Марс, оставить там, значит, частицу СССР – а человек тогда еще в космос не выходил. Многоступенчатая, на жидком топливе, с огромными двигателями. Шишки важные понаехали – из Политбюро, из армии. Пошел обратный отсчет, все дух затаили, как всегда… семь, шесть, пять, четыре, три, два, один… и ничего.
Зажигание не сработало. Генеральный посовещался с инженерами, инженеры с техниками, техники с Господом Богом. Генералы порешили так: никакой опасности нет, надо слить из ракеты горючее, разобрать ее, устранить неисправность и снова подготовить ее к запуску.
Солдаты и техники отказались идти на площадку. Я-то согласился, а ребята нет. Думали, что ракета взорвется, когда горючее сливать будут. Я решил, что они трусы, Генеральный и военные были того же мнения. Маршал Неделин, чтобы доказать, что это не опасно, велел расставить стулья прямо на площадке, в тени ракеты. Он сам, другие генералы, конструкторы, администраторы – все расселись на этих стульях у самых стабилизаторов. Все, кроме Генерального, у которого и так дел хватало. Я на микроавтобусе ездил туда-сюда, перевозил их всех к ракете, чтобы техники и рабочие видели: опасности нет. Ну, так и вышло, и все вернулись к работе. Наземная команда стала по местам, начали выкачивать из ракеты в баки окись азота и гиперголь.
Тут она и рванула. Если б тогда спутники-шпионы уже летали, вы бы, американцы, подумали, что у нас тут атомный взрыв произошел. Маршал Неделин и все остальные, кто там сидел, погибли на месте, испарились – даже пепла от них не осталось, ушли в атмосферу как огонь, как плазма, как дым. Вознеслись.
Я был в машине меньше чем за полкилометра, вез к ракете последнюю порцию важных чинов, на стулья-то эти самые. От взрыва ветровое стекло вылетело прямо мне в лицо, а осколки расплавились. Автобус снесло с дороги в пруд, вода почти вся испарилась, деревья сгорели дотла, и много моих пассажиров погибло.
Ничево улыбается, показывая остатки зубов, и опять разливает водку. Все выпивают, и он продолжает:
– А полгода спустя, Василисушка, в апреле шестьдесят первого, запустили мы товарища Гагарина с той самой площадки, черной еще после взрыва, и назад никто не оглядывался: с того апреля у нас всегда были люди в космосе – или ждали своей очереди полететь туда. А друг-то твой американский, смотри-ка –
Рот улыбается, услышав, что его назвали молодцом – «хорошим мальчиком» в переводе Василисы.
– Скажи ему, что теперь и
Василиса затрудняется с переводом, и Рот просит пояснить. Она заправляет волосы за ухо жестом, который Рот успел полюбить.
– По душам… это значит от сердца к сердцу, от души к душе.
Ничево кивает, улыбается и разливает водку.
Обратно в Москву Рот летит в состоянии тихого опьянения. Он смотрит на освещенную луной, глядящей в иллюминатор, Василису и думает о том, что сказал старик.
«Зачем люди туда отправляются? – спросил его Рот. – Что ждет нас в космосе? Чего мы там ищем, если отбросить жадность, славу, любовь к приключениям и национальный престиж?»
Василиса переводила медленно, обстоятельно, стараясь как можно лучше передать смысл.
Ничево кивнул и подлил всем еще водки.
«Мы летаем туда не по тем причинам, по которым должны. Здесь все кончается. Улетать надо».
«Что кончается?» – Рот боялся, что старик начнет молоть что-нибудь про отравление окружающей среды, о необходимости найти новую планету.
Ничево развел руками почти как Василиса.
