«Мы вылезли из моря на сушу, но чересчур надолго застряли на ней. Море нам снится. Мы помним его, наше новое море, помним, как плавали в нем и были свободны по-настоящему. Помним, кем были до изгнания в земную пыль. Мы созрели, чтобы вернуться в море».
«В море?» – Рот подумал, что старик пьян сильнее, чем кажется с виду, – а может, у него маразм.
Ничево поднял к потолку руку ладонью вверх.
«В великое море. В океан космоса. Детство человека кончается здесь: мелкие нации, мелкие войны, мелкие диктаторы, мелкие свободы… все кончается. Там, наверху, тоже будут нации, войны, диктаторы и свободы, – улыбнулся он, – но крупнее, гораздо крупнее. Все станет более великим, когда наш вид войдет в это новое море, из которого уже не вернется».
«Почему вы сказали „помним“? – спросил Рот. – Как можем мы помнить место, где большинство из нас никогда не бывало? И никогда не побывает?»
«Космос, Вселенная, где нет силы тяжести, вне нашего маленького булыжника – вот настоящая
«Пища?» – повторила Василиса и перевела Роту свой вопрос.
«Пища. Когда мы похороним первых мужчину и женщину нашего вида в новом море, в космосе, то сможем сказать, что вернулись домой, на нашу новую родину».
Двое приезжих уже опаздывали на самолет. Василиса обняла старика, а Рот долго благодарил его, используя свой скудный запас русских слов.
«Ничего, – сказал старик, помахав им на прощание своей обожженной рукой. – Ничево».
– Я знаю теперь, кого вы мне напоминаете, – говорит Рот Василисе на следующее утро, за завтраком.
Ночью у него болело сердце после перелета, водки и перенапряжения. Он проснулся, задыхаясь, нашаривая нитроглицерин. Он думал, что сейчас его сердце остановится навсегда. Оно не остановилось, но в шоке пробуждения он запомнил свой сон, сон-воспоминание, и теперь рассказывает его Василисе.
Когда Норману Роту было одиннадцать, его родители, как и каждое лето после его рождения, сняли коттедж на тихом берегу Лонг-Айленда. В этой летней еврейской колонии среднего класса мальчик всегда играл на пляже один, но в то лето соседний коттедж заняла новая семья, Клагманы, где была двенадцатилетняя девочка.
В обычных обстоятельствах юный Рот не обратил бы на нее никакого внимания, но мальчишек поблизости нет, ему одиноко, и он проводит свои дни с Сарой – сперва неохотно, потом дожидаясь нового дня с нетерпением настоящей дружбы.
Девочка в выгоревшем купальнике, вступившая в пору созревания, и мальчик в шортах, которому до этого еще далеко, вместе играют, плавают, катаются на велосипедах, ищут ракушки, выходят в море на маленькой лодке «Птица солнца», которую дает им отец Нормана, ходят в маленький местный кинотеатр, прячутся в пустых лодочных сараях, когда идет дождь, а в ясные ночи лежат рядышком в дюнах и смотрят на звезды. Купальный плотик в двадцати метрах от берега – место их встреч, их клуб, их летний домик.
К середине августа, когда на горизонте черной тучей начинает маячить учебный год, Норман и Сара неразлучны.
В их последний вечер на пляже, перед разъездом в разные города и в разные школы, Сара берет Нормана за руки, и они становятся коленями на остывший песок. Над маяком светит полная луна. Прибой тихо плещет о берег. Колокольчики на лодках и фарватерных буйках позвякивают от колыхания волн.
Она целует его. Он так поражен, что молчит и только смотрит. Она берет его лицо в холодные мокрые ладони и целует еще раз.
Без смеха, с полной серьезностью она освобождается от своего выгоревшего купальника. Поворачивается спиной – при луне видны две белые полоски на лопатках и ягодицах, – входит в воду и плывет к плоту.
Мальчик, помедлив всего секунду, встает и снимает плавки. Лунный свет ложится на гладкую, безволосую кожу. Он плывет к плоту вслед за девочкой.
Плот слегка качается на волнах. Они ложатся ногами в разные стороны, соприкасаясь мокрыми макушками. Взрослый Рот, как бы паря над ними, видит обнаженных мальчика и девочку – он совсем ребенок по сравнению с ней. Луна высвечивает набухающие бутончики ее грудей, лобок припорошен темным пухом.
Некоторое время оба молчат. Потом девочка поднимает руки, выгнув кисти, как балерина. Мальчик, глядя на луну, тоже поднимает руки, и их пальцы, встретившись ощупью, переплетаются.
– На следующее лето, – еле слышно за шумом прибоя говорит она.
– На следующее лето, – обещает он.
