– О том самом. Это мучение с твоим стариком в прошлом месяце. И шунт, который тебе поставили в августе. Я знаю от Джона, что ты давно уже не спишь как следует – и до операции, и после. Незачем убивать себя из-за чертова очерка, вот я о чем.
– Я ведь не на космическую станцию отправляюсь, будь она неладна. Мне платят за то, чтобы я слетал в Россию потолковать с идиотами, которые это делают.
Штаб-квартира РКА помещается в громадном, похожем на мавзолей здании в северном пригороде Москвы. «Мерседес» с Ротом и Василисой подскакивает на выбоинах и огибает глубокие траншеи на месте прерванных дорожных работ.
Внутри ЦУП темен, сыр, мрачен, наполнен эхом и напоминает лабиринт. Василиса объясняет, что свет включают только там, где необходимо, – экономят электричество. На немногих работниках центра, которые встречаются им в широких коридорах, надеты теплые свитера или пальто. При входе в зал управления мимо Рота проскакивают две кошки.
– Здесь разрешается держать кошек?
– Надо же как-то бороться с мышами, – отвечает Василиса.
Рота знакомят с руководителями полетов, с заместителями руководителей, с наземными диспетчерами, с космонавтами, с бывшими космонавтами, со служащими «Энергии», с администраторами ЦУПа, с непрерывно курящими инженерами и с одним техником. Все они, в том числе и техник, коротко тряхнув ему руку, тут же возвращаются к своим разговорам и сигаретам. Работать здесь, похоже, никто не работает. Бегущая строка на самом большом настенном экране медленно показывает продвижение космической станции вокруг Земли. Сейчас она над Тихим океаном. На одном из пультов стоит большая модель оплакиваемой всеми станции «Мир». Модель МКС отсутствует.
– Станцию сейчас ведет американская команда из Хьюстона, – говорит Василиса. – ЦУП вел первую экспедицию, когда модуль был только один. После добавки второго и последующих модулей управление большинством операций перешло к Хьюстону.
– Чем же в таком случае занимается российский наземный контроль?
Василиса грациозно разводит руками:
– Поддерживает связь. Планирует следующие запуски «Союза» и «Прогресса». Проводит сеансы связи с российским космонавтом. Руководит некоторыми научными экспериментами.
Рот смотрит на нее и ждет продолжения.
– Мы скучаем по «Миру», – говорит наконец она.
Близок рассвет. Норману Роту, спящему в холодном номере московской гостиницы, снится «Мир».
Он видит станцию как бы из подводной лодки, которая приближается к большому затонувшему корпусу наподобие «Титаника». Прожектора субмарины с трудом пронизывают толщу черной воды, высвечивая водоросли, косяки уродливых рыб, облака ила. Единственный звук – дыхание Рота в микрофоне. Внезапно из мрака вырастает «Мир». Какие-то прозрачные создания висят у его шлюзов, причальных люков, темных панелей солнечных батарей.
Рот подводит свой подводный аппарат поближе, проходит мимо поврежденного научно-исследовательского модуля «Спектр», мимо модуля «Квант» и останавливается у центрального модуля, где так долго жили космонавты и астронавты. Луч прожектора проникает в круглый иллюминатор, во мрак за ним.
Оттуда смотрит белое лицо – лицо девочки. Звук дыхания в наушниках пресекается. Девочка открывает глаза. Рядом с ней в иллюминаторе появляется еще одно лицо. Его глаза смотрят – но не на Рота, а на что-то за ним. Отец.
Рот просыпается в гостиничном номере, задыхаясь и держась за грудь.
Полет до Байконура на Ту-134 длится два часа с небольшим. Кроме Рота и Василисы, в самолете всего трое пассажиров. Рот с удивлением узнает, что российский космодром находится не в России, а на территории Казахстана, на краю умирающего Аральского моря. Его гид-переводчик объясняет ему, что Борис Ельцин после развала Советского Союза сумел выторговать аренду военной базы и примыкающего к ней городка, где больше тридцати лет помещался сверхсекретный космодром, средоточие космических достижений СССР.
Василиса поначалу рассказывает о себе неохотно, но Роту удается разговорить ее. Ее родители – научные работники: мать занимается математикой, отец философией. Василиса получила медицинский диплом и в очень раннем возрасте защитила диссертацию по орбитальной механике, благодаря чему один из видных членов Академии наук взял ее в космическую программу.
– Вы хотели заниматься космической медициной, – заключает Рот.
– Нет-нет. Космонавтом – вот кем я мечтала стать. С самого детства. У меня есть медицинская степень, есть удостоверение пилота, я прошла предварительный тренинг и парашютную школу, но в космос мне дорога закрыта. За сорок лет Россия посылала на орбиту всего четырех врачей. Но у меня все-таки оставался бы шанс полететь на «Мир» или на международную станцию, если бы не одно обстоятельство. Я не могу помочиться – это не слишком откровенное слово, мистер Рот? – не могу помочиться на автобусное колесо.
Рот смотрит на нее, не понимая, в чем тут соль.
Василиса разводит руками, повторяя свой грациозный жест:
