– Вы романтик, мистер Рот, – говорит Василиса за завтраком.
– Если б вы читали мои книги или слышали моих трех бывших жен, то убедились бы в обратном.
– Книги я читала. – Василиса улыбается уголком губ. – И слышала рассказы о ваших женах. – Помолчав немного, она добавляет: – Если бы это случилось с русскими детьми, конец истории был бы несчастливым.
– Так и вышло.
Рот рассказывает, как мальчик провел зиму. Дети не обменялись адресами, не обещали писать друг другу – они решили приберечь свою дружбу до лета, до пляжа и моря; он рассказывает о месяцах болезненного, в буквальном смысле, ожидания, доходящего почти до безумия в последние недели и дни перед той датой, к которой обе семьи договорились приехать на остров.
Выскочив из машины, мальчик бежит к коттеджу Клагманов. Он стучит, и ему открывает незнакомая женщина, не Сарина мать.
– А, Клагманы, – говорит она. – Они отказались от аренды. Зимой у них случилась трагедия, и они не захотели возвращаться сюда. Их дочь умерла от пневмонии.
– Совсем по-русски, – замечает Василиса. – Но чем же я вам напомнила эту девочку? Я на нее похожа?
– Ни капельки.
– Может быть, я говорю как она?
– Нет.
– Может быть, вам представляется, что Сара стала бы доктором наук, когда выросла? Или захотела бы стать космонавтом?
– Тоже нет. Не знаю. – Рот разводит руками, поймав себя на неуклюжем подражании изящному Василисиному жесту.
Когда он кладет руки на столик, Василиса наклоняется и накрывает своей ладонью его.
– Зато я знаю, – говорит она.
За день до встречи Нового года и за день до намеченного отъезда Рота их везут на северо-восток от города в ЦПК, Центр подготовки космонавтов имени Гагарина, известный и в ЦУПе, и в НАСА как Звездный городок.
– Норман, – говорит Василиса, когда они, свернув с автотрассы, едут через густой лес из сосен и берез по пустой двухполосной дороге, – я читала ваши книги. Они очень мрачные. Один наш журналист назвал вашу последнюю книгу «каббалой о смерти». Может, поэтому они всегда были популярны в России.
Рот негромко смеется:
– Думаю, скорее, потому, что они написаны с атеистической точки зрения. Я еврей, но при этом атеист. Мои книги – глас вопиющего в бессмысленной вселенной, ничего более.
Василиса качает головой:
– При советском режиме, вероятно, они разрешались именно из-за этого, но сейчас, когда вся Россия пропахла ладаном, они стали еще популярнее.
– Уж не обвиняете ли вы меня в скрытой сентиментальности, Василиса? – снова смеется Рот. – Или в подпольной духовности?
– В сентиментальности – нет, а вот в духовности – возможно.
Рот трясет головой и смотрит в ветровое стекло на приближающиеся ворота Звездного городка.
За серебристыми воротами с контрольно-пропускным пунктом лес продолжается, а потом его вдруг сменяет городская площадь с большим памятником Гагарину. За площадью – кучка домов, странно напоминающих американские: Василиса говорит, что они построены действительно для американцев-астронавтов, проходивших здесь подготовку перед отправкой на «Мир». Они проезжают мимо круглого здания, где стоит самая большая в мире центрифуга, мельком видят проспект Героев (весьма скромный, белый от снега, без всяких статуй) и останавливаются перед Музеем космонавтов.
Василиса демонстрирует Роту припаркованные машины с номерами от 1 до 125; цифры показывают как официальный порядковый номер владельца-космонавта, так и очередность его отправки в космос.
Водитель открывает дверцу, и Рот с Василисой быстро проходят по снегу в тускло освещенный холл. Они сдают пальто, бросают взгляд на большую фреску с изображением Гагарина и поднимаются по лестнице в зал главной экспозиции, где бюст покойного космонавта будто бы стережет порядком запылившиеся витрины. Василиса переводит некоторые надписи и заголовки. Последние экспонаты, говорит она, взяты с места гибели Гагарина: его самолет разбился во время обычного тренировочного полета в марте шестьдесят восьмого, через семь лет после 108-минутного витка вокруг Земли. Рот видит обгоревшую фотографию Генерального конструктора Королева, бумажник, в котором она лежала, такие же обгоревшие водительские права. Тут же пробирка, наполненная землей и пеплом с места крушения.
– Вам не кажется, что это чересчур макабрично? – спрашивает Рот.
– Я не знаю этого слова, Норман, – что такое «макабрично»?
– Ладно, не важно.
Они подходят к витрине со скафандрами первых трех космонавтов, обживших первую советскую орбитальную станцию «Салют» в 1971 году.
– Кому, интересно, она салютовала, эта станция? – ехидничает Рот.
– Юрию Гагарину, конечно.
