– Да-да. Это, конечно, метафора, но так оно и есть. Отправка любой экспедиции в космос производится с большой помпой – я правильно говорю? Генерал произносит речь у ангара, где космонавты надевают скафандры. Техники и репортеры кричат «ура». Затем космонавты садятся в автобус, который везет их на стартовую площадку.
– Знаю. На мысе Канаверал, по-моему, происходит примерно то же самое, исключая речь генерала.
– Ну так вот, после торжественной церемонии важные чины и журналисты тоже садятся в автобус, чтобы встретить космонавтов на старте и продолжить проводы там. Но сами космонавты на полдороге останавливаются, выходят и ссут – это правильное сленговое слово, да? Возятся со своими скафандрами и ссут на правое заднее колесо автобуса.
– Зачем? – спрашивает Рот. Самолет, ложась на крыло над Аральским морем, заходит на посадку. – Это что, примета такая?
– Ну да. Наш признанный святой Юрий Гагарин совершил это в тысяча девятьсот шестьдесят первом году перед первым пилотируемым полетом, и все космонавты с тех пор делают то же самое.
– А женщины как же?
Опять тот же жест.
– В космосе у нас побывали три женщины: Валентина Терешкова – в шестьдесят третьем, Светлана Савицкая – дважды, в восьмидесятых, на станции «Салют», и Елена Кондакова – на «Мире» в девяносто четвертом бортинженером. Позже она летала на вашем шаттле.
– Три женщины больше чем за сорок лет… Интересно, сколько же астронавток было у нас?
– Тридцать две, – без запинки выдает Василиса. – Включая Эйлин Коллинс, командира шаттла. Среди наших женщин ни одного командира не было. Терешкову, первую, послали в космос, чтобы потом скрестить… думаю, это правильное слово… с мужчиной-космонавтом и продемонстрировать советским чиновникам, как повлияет космическая радиация на их потомство. Она даже самолет пилотировать не умела, что уж там говорить о космическом корабле. Подопытная морская свинка, и все тут.
– Но две другие русские космонавтки играли, наверно, более активную роль, – говорит Рот, невольно улыбаясь.
Василиса тоже улыбается – с грустью.
– Вы, случайно, не читали книгу Валентина Лебедева «Дневник космонавта»? Лебедев командовал экспедицией восемьдесят второго года на станции «Салют», а Светлана Савицкая была бортинженером.
– Нет, признаться, – по-прежнему улыбается Рот. – Эта книга лежит у меня на тумбочке рядом с кроватью, вот только руки пока не дошли.
Василиса кивает, пропустив его иронию мимо ушей.
– Там у него вот что написано: «После сеанса связи мы пригласили бортинженера Савицкую к накрытому столу, вручили Свете голубой фартук в цветочек и сказали ей: „Ты, Света, конечно, космонавт, но прежде всего ты женщина. Окажи нам честь и побудь сегодня нашей хозяйкой“».
– Оуч, – говорит Рот.
– Что значит «оуч»?
– Так говорят, когда тебе больно.
– Я, возможно, говорю как американская феминистка, – кивает Василиса. – Но что сделала бы американская женщина-астронавт, если бы астронавт-мужчина вручил ей на космическом шаттле фартук в мелкий цветочек?
– Дала бы ему по носу.
– В невесомости такой удар был бы интересным экспериментом из области ньютоновой баллистики. Но именно в этом и заключается разница между американками и русскими женщинами. У нас тут феминизм не слишком популярен. Правда, мы, женщины, и в космос не так часто летаем.
– А эта последняя женщина-космонавт, которую вы упомянули? Кондакова? Вы сказали, она побывала на «Мире»?
– Да. После этого она стала секретарем руководителя полетов Валерия Рюмина, а затем его женой.
– Оуч.
– Хорошее слово это ваше «оуч».
Рот кивает и трет уставшие глаза. Пилот Ту-134 просит убрать столики и поднять спинки сидений, – так, во всяком случае, кажется Роту. А может, пилот сообщает, что у самолета отвалились крылья, кто знает.
– Вы хотите сказать, что местный заговор мужских шовинистов отнимает у вас возможность стать космонавтом? – спрашивает он Василису.
– Да. – Василиса заправляет волосы за правое ухо жестом, к которому он начинает привыкать. – Именно это я и хочу сказать. Космонавты все шовинисты. И еще: жалко, что я не могу помочиться на колесо автобуса, когда на мне скафандр.
Байконур, город и космодром. Василиса объясняет, что рабочий городок, примыкающий к ракетной базе, многие по-прежнему называют Ленинском, несмотря на официальное переименование, а настоящий Байконур – это село в добрых ста пятидесяти километрах к северо-востоку. Типичная уловка Хрущева времен холодной войны: объявить миру, что СССР строит ракетный комплекс в окрестностях Байконура, хотя Байконура отсюда и видом не видать. Стратегия дезинформации, восходящая к 1955-му, до эры спутников-шпионов.
Первое впечатление Рота: как бы ни назывались город и космодром, место это холодное и унылое. Ни деревьев, ни холмов, чтобы защитить его от ветра, несущегося по степи через тысячи километров. Город кажется странно пустым, жилые дома стоят темные, движения на улицах почти нет. Рот обращает внимание на красновато-коричневый порошок, заметающий все наряду со снегом, и Василиса говорит, что это пыль с берегов Арала, – пыль, насыщенная пестицидами, убившими море.
