Сергей: Ерунда. Это как секс. Долгое предвкушение, которое иногда волнует больше, чем само событие. Предварительные игры, бесконечный, не дающий удовлетворения тренинг. Потом подготовка на старте. Лежишь в кресле, принимающем твою форму, слушаешь дразнящий обратный отсчет. Пульс ускоряется, все чувства обострены. Потом взрыв, освобождение, эякуляция энергии… тяга, ребята, тяга пошла. А после освобождения, после криков «поехали» и тому подобного – тишина и холодные объятия космоса. И когда все заканчивается, хочется начать сначала.
Виктор: Фигня. Старт – это как смерть. Когда зажигание включается, это выход из тела, отделение духа от материи. Мы идем через атмосферу, как тонущий, выплывающий на поверхность, как душа, сбросившая телесную оболочку. Но там, на поверхности, мы находим только вакуум. Все и вся, что мы знали или могли узнать, остается позади. Мы оставляем жизнь ради холодной
Трое умолкают и разражаются дружным смехом. Виктор наливает всем водки.
Рот, стоя один на опустевшей внезапно веранде, видит старика, бредущего по освещенному луной снегу. Сквозь морозные стекла он кажется скорее воображаемым, чем реальным, – весь в белом, белые волосы, белая щетина на белом лице. Руки воздеты, как у иконописного Христа. Он бредет, подняв лицо и ладони к ночному небу.
Рот ставит рюмку на стол, собираясь выйти и привести старика в дом – или, по крайней мере, убедиться, что тот реален, – но тут на веранду выходят Василиса, Виктор и Сергей Крикалев.
– Это Дмитрий Дмитриевич, сосед Виктора, – поясняет Сергей, превосходно говорящий по-английски. Он обучался в Хьюстоне, летал на шаттле, провел несколько месяцев на МКС. – Он живет в сторожке и постоянно здесь бродит. Летом это не проблема, но зимой Виктор боится, как бы старик не замерз насмерть.
– Почему он обращается к небу? – спрашивает Василиса. – Он в маразме?
– Возможно. – Виктор надевает пуховик и меховую шапку, висящие на колышке у задней двери. – Он кричит в небеса, что его сын, космонавт, не вернулся обратно.
– Его сын и теперь там? – удивляется Рот. – Или он погиб?
– Сын Митрича – бизнесмен и живет в Омске, – усмехается Виктор. – Старик просто лунатик и бродит во сне. Прошу меня извинить. – Он выходит, и трое оставшихся смотрят через замерзшие стекла, как он уводит старика с лужайки за голые деревья.
Магнитофон играет бодрую громкую мелодию, и русские, человек тридцать-сорок, столпившись в жарко натопленной комнате, поют под нее. Василиса становится рядом с Ротом.
– Это неофициальный гимн космонавтов, – шепчет она и переводит:
Допев до конца, все аплодируют сами себе.
За час до полуночи Рот знакомится с американским миллионером Томом Эстергази, которого русские намечают в качестве следующего платного космического «туриста». Эстергази пьет только минеральную воду. Он говорит, что работал математиком в Лос-Аламосе и в Институте сложных систем в Санта-Фе, а миллионы нажил, применив новые теоремы теории хаоса на рынке ценных бумаг.
– Рынок – это всего лишь еще одна сложная система, постоянно осциллирующая на грани хаоса, – говорит Эстергази в самое ухо Роту, чтобы тот расслышал его за шумом застолья. – Как луна Гиперион, как флаг на ветру, как завиток сигаретного дыма. – Он показывает на сизое облако, висящее в комнате, словно смог.
– Да, но, анализируя колебания флага или завитки дыма, сотни миллионов нажить нельзя, – замечает Рот, кое-что слышавший об этом человеке.
– Можно, если смекалки хватит, – пожимает плечами Эстергази.
Рот изображает из себя журналиста:
– И сколько же вы платите «Энергии» и РКА за эту прогулку?
Молодой миллионер снова пожимает плечами:
– Наверное, столько же, сколько Деннис Тито заплатил. Не имеет значения.
«Здорово это, должно быть, – считать, что двадцать миллионов долларов не имеют значения», – думает Рот. Вслух он спрашивает:
– А что вы собираетесь делать те четыре дня, которые там пробудете?
– Смотреть на облака.
Рот смеется, вспомнив, что говорил ему об этом парне редактор «Нью-Йорк таймс», но умолкает, видя, что миллионер вполне серьезен.
