Неделями он просиживал там бо́льшую часть дня, подтверждая мнение учителей, что школьные консультанты – тунеядцы, возомнившие себя благодетелями человечества, слишком ленивые или робкие, чтобы учить детей. Но постепенно ученики потянулись. Некоторыми двигало любопытство, других завораживала магия слова «консультант», позволявшая надеяться, что этот взрослый если и не на их стороне, то хотя бы сохраняет нейтралитет в стане других взрослых, которым только бы запрещать и наказывать. Остальные, особенно местные смутьяны и кандидаты на вылет, которые чаще примерных учеников праздно шатались по школьным коридорам, заглядывали на пути в кабинет директора или на отсидку в учительскую, а иногда забегали поболтать, закинув ноги на стол, в ожидании, когда начнут вращаться колеса дисциплинарного механизма.
И всех их консультант выслушивал. Задавал вопросы своим особым вкрадчивым голосом, порой предлагал мятную конфетку из чаши на столе, но непременно выслушивал. Не советовал, не наводил справок, никогда не сдавал учеников директору, какими бы тяжкими ни были их проступки. Обычно взрослые не давали им вставить ни слова, замолкая только, чтобы потребовать ответов на свои вопросы, а консультант порой и вовсе не раскрывал рта. Слушал, кивал, уточнял, шутил и всегда вставал, чтобы пожать руку на прощание. Он пожимал руки здоровенным выпускникам ростом в шесть футов три дюйма, у которых были проблемы с наркотиками, робким и прыщавым четырнадцатилетним девочкам, которые жаловались на отсутствие друзей, и семилеткам, заходившим показать ему своего медвежонка Тедди.
Вскоре ученики поняли, что консультант легко отличает правду от выдумки. Любители присочинить вскоре перестали к нему ходить, и хотя консультант не стремился вывести их на чистую воду, его усмешка ясно свидетельствовала, что его не проведешь. Остальные именно по этой причине приходили вновь. И консультант всегда их выслушивал.
Казалось, больше он ничем не занимался. Иногда его приглашали на официальные собрания, где школьное руководство, учителя и затюканные родители обсуждали школьную жизнь, но ему было решительно нечего им сказать, и, по мере того как год приближался к концу, приглашать его перестали.
Консультант выслушивал. За год его посетило большинство учеников трех школ. Спустя два года его знали поголовно все ученики. Учителя продолжали относиться к нему с презрением, все больше убеждаясь, что с утра до вечера он только и делает, что праздно сидит в кабинете, попивая кофе. Многих он раздражал, и (хотя консультант никогда не принимал ничьей стороны в спорах между учителями и учениками, ни разу и словом не обмолвился о том, что узнал от учеников, не пытался поучаствовать в решении конфликтов) учителя подозревали, что он не на их стороне. Директора школ терпели его присутствие, навязанное начальством. Муниципальному школьному совету нравилось, что консультант трудится во всех трех школах, хотя, по правде сказать, сидел он чаще всего в одном кабинете, да и то не всегда, к тому же явно не перетруждался. Директора знали, что стоит властям снова урезать бюджет, и первым, как бывало не раз, из школы вылетит именно консультант. Впрочем, этот консультант почти не высовывал носа из кабинета и на школьный бюджет не претендовал.
Каждый день он сидел за столом – дверь слегка приоткрыта, из портативного магнитофона на столе тихо звучит Бах – и ждал. Некоторым ученикам было назначено, большинство приходило без записи. Они знали, где его найти.
И консультант выслушивал всех.
– Раньше он колотил меня редко, а теперь почти каждый день.
– Руками?
– Да.
– Ладонью или кулаком?
– И так и так. Когда напьется, пускает в ход кулаки… Понимаете, он бьет в предплечье, в живот или по ногам, чтобы в школе не заметили следов.
– А еще чем он тебя бьет?
– Иногда ремнем. А однажды этим… как его… карнизом. Сорвал карниз с моего окна и отлупил по ногам.
– Говоришь, с тех пор, как его уволили, стало хуже?
– Да.
Наступило долгое молчание. Консультант подвинул девочке чашу с конфетами. Она взяла одну, развернула и с минуту жевала. Ей было девять, и ее звали Мария Консуэло Вигил. Тот, кто ее избивал, приходился Марии отчимом. Она не назвала консультанту его имени, но он видел ее личное дело, и знал, что отчима зовут Томас Кальдерон, тридцати девяти лет от роду. Девять месяцев назад его уволили с завода.
– Раньше, – продолжила Мария, переместив леденец за щеку, чтобы удобнее говорить, – он бил меня, когда я делала что-то не так… не успевала приготовить ужин к его приходу, забывала купить ему пиво. А теперь бьет, когда приходит домой, даже если я ничего плохого не сделала.
Консультант кивнул:
– Ты просила мать, чтобы она остановила его?
Мария сунула палец в рот, заметила обкусанный до крови ноготь и крепко зажала палец в ладони.
– Просила, но у мамы сильно болела голова. Она говорит, он в доме хозяин и мы должны во всем ему угождать.
– А больше ты никому об этом не говорила?
– Нет, однажды я хотела сказать миссис Хоппер, но она ответила, что у нее хватает своих проблем.
