Он отпускает, и вокруг снова пламя, рев и вибрация. Рот хватается левой рукой за правую, ощущая рев как сжатие, пламя как боль, но потом подчиняется отцу и расслабляется. Он раскидывает руки, и сила тяжести ослабевает.
Рот позволяет реву двигателей унести себя в небо. Далеко внизу видна снеговая шахматная доска Байконура, виден вытянутый палец Флориды, видны зеленые прибрежные воды, переходящие в ультрамариновую глубину.
Рот поднимается на реве и вместе с ревом, прорывается сквозь жидкие пряди облаков. Давление воздуха падает, гравитация слабеет, небо становится черным, и звезды светят на нем, не мигая.
– Норман, Норман! – слышит он сквозь рев. Он знает, что это голос Василисы, смутно ощущает ее колено у себя под головой, ее руки, разрывающие воротник его рубашки, но голос тонет в шуме и пламени.
Отходит первая ступень. Черно-белое металлическое кольцо сверкает в резком солнечном свете и летит, кувыркаясь, вниз, к голубой с белыми пятнами Земле.
Лимб планеты изгибается – желто-голубая кривая в черноте космоса. Рот слышит в плохо настроенных наушниках далекие голоса, шепчущие то ли команды, то ли просьбы. Он знает, что должен держать глаза закрытыми, чтобы видеть, но все-таки хочет открыть их – и тут отваливается вторая ступень, сила тяжести вновь вжимает его в кресло, и он продолжается подниматься во тьму.
– Принесите мой чемоданчик из машины. Быстро!
Это сказано по-русски, но Рот все понимает. Языки – это стены, мешающие пониманию, а он теперь так высоко, что может заглянуть за любую стену.
Шум, пламя и сжатие обрываются так же резко, как начались.
Рот парит, широко раскинув руки и ноги. Потом переворачивается и смотрит вниз, туда, где всегда был.
Он летит навстречу восходу. Белые облака раскинулись далеко внизу, как отара овец по голубому лугу. Какой-то полуостров тянется к солнцу, словно палец бога, рассекающий зеленое море. На ночной стороне терминатора, на высоте двадцати километров, пульсируют собственным светом перисто-кучевые облака.
– Отойдите! Ввожу иглу в сердце!
Рот срывает невидимые наушники, утомленный жужжанием далеких голосов. Пусть себе ЦУП и Хьюстон отдают команды – он не обязан их слушать. Тишина захлестывает его, как вода, вливающаяся в закрытый отсек.
Солнце освещает кривизну земного шара, пронзает золотыми лучами тонкую пленку атмосферы, отрывается от Земли и вспыхивает в космосе термоядерным взрывом. Рот обнаруживает, что космос полон звуков. Звезды шипят и потрескивают; он уже слышал это через радиотелескоп, но они еще и поют – хор неземных голосов звучит на языке, напоминающем латынь. Рот напрягается, желая расслышать слова, но смысл от него ускользает. Он поднимается к самому ревущему солнечному прибою, чувствует, как щелкают отдельные фотоны о его кожу, видит, как налетает солнечный ветер на пульсирующую, дышащую магнитосферу Земли. Космос, убеждается он, вовсе не пуст: там гуляют волны гравитации и ударные световые волны, там происходит непрерывное движение переплетенных магнитных линий, а на фоне всего этого виден и слышен звездный хорал.
Где-то очень далеко снова начинается обратный отсчет: пять, четыре, три, два, один – по-русски и по-английски. Ноль! Люди кричат, поют и смеются. Новый год наступил.
Рот, раскинувший руки, почти что готов дать солнечному ветру унести себя еще дальше, выше и глубже в поющий космос, далеко за пределы земного притяжения, но он знает, что должен сделать еще что-то.
– Дыши, Норман! Дыши!
Он снова убирает из ушей этот голос и сует руку под подушку, где лежат три свернутые бумажки. Он выбирает одну, зажимает ее в кулаке, раскрывает пальцы.
Чтобы прочесть написанное, ему надо открыть глаза. Он плачет с зажмуренными веками, плачет при мысли, что больше не увидит уходящей вдаль Земли, не ощутит отцовских объятий восходящего Солнца, не коснется холодного шара Луны, не услышит и не поймет хора звезд, звучащих на рентгеновой частоте.
Но надо же узнать, какое будущее он выбрал.
Норман Рот открывает глаза.
Это был спокойный невысокий мужчина в очках, делавших его похожим на сову. Консультант отвечал за три школы: начальную Лома-Линда, среднюю Майерс и выпускную имени Роберта Френсиса Кеннеди. И только в последней у него был собственный кабинет, в остальных ему приходилось довольствоваться каморкой за кафетерием, которую переделали из кладовой. Имени на дверных табличках не было, только должность: «Консультант».
Школьное начальство редко вспоминает о консультантах, учителя относятся к ним с подозрением, а ученики стесняются постучать к ним в дверь. Несмотря на то что никто ему не обрадовался и не выказал желания сотрудничать, консультант не поленился обойти все классы и представиться. После чего вернулся в свой крохотный кабинет и принялся ждать.
