Система мира полностью

– Трудно освоить немецкий язык, когда со всех сторон слышишь французский, – промолвил Равенскар. Шутка была встречена тишиной, в которой мешались ужас и восхищение.

Болингброк побагровел, затем от души хохотнул.

– Милорд, – выпалил он, – взгляните на наших сотрапезников. Случалось ли вам видеть более деревянные фигуры?

– Только на шахматной доске.

– А всё потому, что мы заговорили о натурфилософии – верный способ убить любую беседу.

– Напротив, милорд, мы с вами беседуем замечательно.

– Тем не менее другие гости скучают. Для того-то и есть гостиные, курительные и прочие комнаты, где можно предаваться учёным беседам, не вгоняя в тоску остальных.

– Если это тактический ход с целью угостить меня портвейном, то надо ли идти на столь сложные ухищрения?

– Но где мы будем его пить? – спросил Болингброк.

– Не смею советовать, милорд, поскольку это ваш дом.

– Воистину. И я предлагаю: пусть те, кому безразлична натурфилософия, угостятся портвейном в моей гостиной, мы же с вами, как рьяные ценители наук, поднимемся в обсерваторию тремя этажами выше, дабы не терзать остальных гостей философскими умствованиями.

– Хозяин дома изрёк своё слово; нам должно повиноваться, – объявил Роджер Комсток, маркиз Равенскар, отодвигая стул; так они с Болингброком и оказались под крышей особняка, перед новейшим отражательным телескопом Ньютона. Однако ещё не совсем стемнело, звёзды не показались, и статс-секретарь её величества вынужден был направить телескоп на земные цели. Лёгкость, с которой он это сделал, навела Роджера на мысль, что ему не впервой подглядывать таким образом за соседями.

– Видимость сегодня превосходная, – заметил Болингброк, – поскольку день тёплый и мало где топили камины.

– Портвейн отличнейший, – отозвался Роджер. Виконт собственноручно принёс в обсерваторию бутылку – самый тяжёлый труд, какой слуги позволили бы ему выполнить.

– Трофей политической войны, Роджер. Мы все алчем таких трофеев, не правда ли?

– Роль политика была бы слишком тягостна, – согласился Роджер, – если бы не вознаграждалась сверх узких рамок дозволенного.

– Прекрасно сказано.

Болингброк, нагнувшись, водил телескопом вправо-влево, отыскивая некую цель. Роджеру подумалось, что виконт хочет разглядеть купол собора Святого Павла в двух милях отсюда; однако тот наклонил трубу, направляя прибор на что-то, расположенное много ближе. Самым большим объектом в этом направлении был Лестер-хауз. Огромная, стоящая углом усадьба вместе со службами и пристройками занимала почти такой же участок, как зелёный квадрат Лестер-филдс к югу от неё.

– Вскоре стемнеет, и засияет Венера – тогда мы сможем любоваться её красой. Сейчас же, покуда мы ожидаем богиню любви, нам остаётся лишь созерцать её земных служителей.

– Вот уж не думал, что вам – особенно вам – нужен для этого телескоп, – сказал Роджер, – помимо того, которым наделил вас Господь.

Усадьба выходила на Лестер-филдс парадным фасадом с небольшим двором, где гости высаживались из карет. Такой она и представала с улицы. Однако вид сверху напомнил Роджеру, что за домом есть много всего, незримого большинству лондонцев. Примерно две трети этой скрытой части со стороны Болингброкова особняка занимал регулярный сад, остальное – конюшни. Разделял их длинный узкий флигель – скорее даже галерея – основного дома.

– Жаль, сегодня они не вышли, – заметил Болингброк.

– О ком вы, Генри?

– О юных влюблённых. Он – белокурый, прекрасно одетый красавец, она – молодая дама с длинными каштановыми волосами и безупречной, я бы даже сказал, королевской, осанкой. Они встречаются в этом саду почти каждый вечер.

– Очень романтично.

– Скажите мне, Роджер. Вы, столько знающий о немцах, которые тщатся захватить нашу страну, видели ли вы принцессу Каролину?

– Имел такую честь однажды, в Ганновере.

– Говорят, что у неё дивной красоты каштановые волосы – так ли это?

– Описание вполне точное.

– А! Вот и она!

– Кто «она», милорд?

– Вот, поглядите и скажите мне.

Роджер неохотно шагнул к телескопу.

– Смотрите-смотрите! – подбодрил его Болингброк. – Можете не опасаться, половина лондонских тори глядели в этот окуляр и видели её.

– Вряд ли такие слова можно счесть рекомендацией, но я вас уважу.

Роджер нагнулся к телескопу.

В окуляре возник пузырь зелёного света; он рос по мере того, как Роджер приближал глаз к линзе и, наконец, стал целым миром. Поворот верньера – и мир этот обрёл чёткость.

Галерею, отделяющую сад (передний план) от конюшен (дальнего), разрезала посередине высокая сводчатая арка с воротами; сейчас они были открыты. Соответственно Роджер не мог видеть конюшен, только участок жёлтого гравия в проёме арки. Впрочем, даже этого было довольно, чтобы понять: сегодня там царит оживление. Копыта, обутые ноги и колёса сновали туда-сюда, сплющенные оптикой в плоскую картинку – живую кулису. На её фоне в арке стояла, нагнувшись, женщина, одетая по-дорожному. Она переобувалась из домашних туфель в высокие ботинки. Рядом лежал открытый саквояж, переполненный нарядами. Подбежала служанка с платьем в руках, сунула его в саквояж и принялась уминать руками.