ЕСЛИ ЦЕЛЬ ЗВАНОГО ВЕЧЕРА – свести интересных людей и поставить перед ними превосходные еду и вино, то приём у виконта Болингброка был событием года. Некоторые посетовали бы, что среди гостей слишком много вигов; что ж, Болингброк со вчерашнего дня олицетворял всю партию тори и не нуждался в свите. С другой стороны, если цель светского раута – увлекательная застольная беседа, то Эпоха Просвещения ещё не видела такого провала. Роберт Уолпол даже мурлыкал себе под нос, чтобы заполнить тишину. За столом сидели двенадцать человек; лишь двое из них – Болингброк и Равенскар – были облечены властью вести переговоры. Однако обоим, судя по всему, нравилось есть и пить в гробовом молчании. Время от времени кто-нибудь из вигов помоложе обращался к соседям с репликой; разговор несколько мгновений тлел и дымился, как искра, упавшая в мох, пока Болингброк или Равенскар не заливали его словами: «Передайте соль». Перемены следовали одна за другой, поскольку у гостей не было других занятий, кроме как жевать и глотать. Лишь после пудинга Болингброк удосужился начать гамбит.
– Милорд, – обратился он к Роджеру. – Я уже сто лет не был на заседаниях доброго старого Королевского общества. Есть ли здесь другие его члены?
Он оглядел сидящих. У него были близкопосаженные глаза и острый длинный нос: внешность, скорее, хищного зверя, нежели человека. Однако дурнота его вызывала не насмешку, а страх. Рот маленький, поджатый – так ведь и ружейное дуло не очень велико. Болингброк однажды совершил вылазку в мир моды, явившись к королеве в чрезмерно простом и маленьком парике, за что был спрошен ею, не собирается ли он для следующего визита к государыне надеть ночной колпак. Сегодняшний его парик не вызвал бы таких нареканий; белые локоны, ниспадавшие с плеч, доходили до середины туловища. Белый галстук, много раз обмотанный вокруг шеи, напоминал бандаж. Галстук и парик придавали голове сходство с тщательно упакованным страусовым яйцом. Сейчас она повернулось влево, затем вправо, к маркизу Равенскару, сидевшему по правую руку от хозяина.
– О нет, милорд, – отвечал Равенскар. – Только мы с вами.
– Вигов нового поколения не влечёт натурфилософия, – заметил Болингброк.
– Их не влечёт Королевское общество, – поправил Роджер. – Что они изучают помимо политики и красоток, мне неизвестно.
Осторожный смех, более всего от облегчения, что разговор наконец завязывается.
– Милорд Равенскар пытается воскресить сплетню, будто я знаю о красотках столько же, сколько сэр Исаак о гравитации.
– Воистину, подобно гравитации прекрасный пол вечно притягивает нас всех.
– Однако вы переводите разговор на другую, пусть и увлекательнейшую тему, – сказал Болингброк. – Разве Королевское общество – не самый выдающийся салон для бесед о натурфилософии? Как можно уверять, будто жаждешь познаний, и не стремиться в него вступить? Или оно угасает? Мне неоткуда узнать – я уже сто лет не был на заседаниях. Такая жалость.
– Сейчас мы отодвинули стулья, отбросили салфетки и поглаживаем живот, – заметил Роджер. – Значит ли это, что ваш званый вечер угасает?
Болингброк поднял голубые глаза к потолку, изображая глубокую задумчивость, затем проговорил:
– Понимаю. Вы хотите сказать, что в первые десятилетия Королевское общество жадно поглощало знания и теперь отдыхает, чтобы их переварить.
– Примерно так.
– А разве добытое не следует оберегать?
– В ваших словах слышится двойной смысл, милорд.
– О, не усложняйте. Я говорю о сэре Исааке и лживых притязаниях бесславного
– Все ганноверцы, каких я встречал, были безупречно честны, – флегматично обронил Роджер.
– Очевидно, вы не знакомы с супругой Георга-Людвига!
– Никто не может свести с ней знакомство, покуда она заточена в замке, милорд.
– Ах, да. Скажите, это тот же замок, в котором принцесса Каролина якобы вынуждена была укрыться после того, как вообразила, что её преследуют гашишины?
– Мне такого не рассказывали, милорд, а если рассказывали, я не стал слушать.
– Мне рассказали, и я выслушал, но не поверил. Я подозреваю, что принцесса где-то ещё.
– Я представления не имею, где она, милорд. Однако, возвращаясь к Королевскому обществу…
– Да. Вернёмся к нему. И впрямь, кто упрекнёт сэра Исаака?
– Упрекнёт за что, милорд?
– За то, что он отложил натурфилософские штудии, дабы оборонять своё наследие от посягательств немца.
– Вы ставите меня в неловкое положение, милорд: мне кажется, будто мы снова в палате лордов, обсуждаем билль. Однако я отвечу на вопрос, который вы
– Фон Лейбниц. Спасибо, что напомнили. Как бы мы разбирались со всеми этим ужасными немецкими фамилиями, если бы не виги, которые так хорошо их знают?
