Сильвестро пожал плечами; лицо его осталось бесстрастным. Он ничего не ответил. Все понимали, что для него это – вопрос чести. Он не выдаст того, кто ему доверял. Однако, воздержавшись от ответа, он косвенно признал, что парикмахер поддерживает контакт со старшиной. И все-таки Гильяно хотел быть уверен. Он улыбнулся капралу и сказал:
– Похоже, настал момент проверить твою преданность. Мы пойдем в Монтелепре вместе, и ты лично казнишь парикмахера на центральной площади.
Аспану Пишотта поразился дерзости друга. Гильяно и раньше его удивлял. Он никогда не терял достоинства, но умел придумывать ловушки почище любого Яго. Все они знали капрала как человека надежного и честного, сторонника справедливости. Никогда он не согласится казнить невиновного – чем бы это ему ни грозило. Пишотта заметил улыбку на лице Гильяно – если капрал откажется, парикмахера признают невиновным и не убьют.
Однако капрал огладил свои густые усы и посмотрел каждому из них в глаза. А потом сказал:
– Фризелла стрижет так плохо, что за одно это достоин смерти. К утру я буду готов.
На рассвете Гильяно с Пишоттой и бывшим капралом Сильвестро отправились вниз, в Монтелепре. За час до того Пассатемпо вышел туда с десятью людьми, которым предстояло перегородить все улицы, прилегающие к центральной площади. Терранова остался охранять лагерь; он же должен был привести дополнительные силы, если в городе начнется заваруха.
Было еще раннее утро, когда Гильяно и Пишотта вступили на городскую площадь. По мостовым и узким тротуарам стекала вода, дети играли вокруг помоста, на котором некогда, в давний судьбоносный день, происходила случка мулицы с ослом. Гильяно приказал Сильвестро прогнать детей с площади, чтобы те не стали свидетелями казни. Сильвестро взялся за дело столь рьяно, что ребятишки разбежались, как стайка цыплят.
Когда Гильяно и Пишотта с автоматами наперевес вошли в парикмахерскую, Фризелла стриг богатого землевладельца из их краев. Парикмахер решил, что они собираются похитить его клиента, и сдернул с него простыню с таким видом, будто преподносит им подарок. Землевладелец, старый сицилийский крестьянин, который разбогател в войну, продавая скот итальянской армии, с гордым видом поднялся с кресла. Однако Пишотта сделал ему знак отойти в сторону и с ухмылкой заявил:
– У тебя маловато денег, чтобы заплатить нашу цену, не хватало еще нам руки марать.
Гильяно, весь напряженный, не сводил с Фризеллы глаз. Парикмахер все еще держал ножницы.
– Положи, – приказал он. – Там, куда ты отправляешься, волосы не стригут. Давай выходи на улицу.
Фризелла отложил ножницы; его широкое глуповатое лицо растянулось в клоунскую гримасу – он пытался улыбнуться.
– Тури, – сказал он, – у меня нет денег. Я только открылся. Я человек бедный.
Пишотта схватил его за густые курчавые волосы и выволок на улицу, где уже дожидался Сильвестро. Фризелла рухнул на колени и зарыдал:
– Тури, Тури, я же стриг тебя еще ребенком! Ты разве забыл? Моя жена умрет с голоду. Мой сын слаб на голову.
Пишотта видел, что Гильяно колеблется. Он пнул парикмахера и сказал:
– Об этом надо было думать, когда ты заделался доносчиком!
Фризелла воскликнул умоляюще:
– На Тури я никогда не доносил! Я рассказал старшине только про тех, кто крадет овец. Клянусь женой и ребенком!
Гильяно поглядел на него сверху вниз. Ему казалось, что сердце его сейчас разобьется, что поступок, на который он решился, навсегда уничтожит его. Однако Тури сказал мягким тоном:
– У тебя есть минута, чтобы примириться с Господом.
Фризелла обвел взглядом троих мужчин, окруживших его, и понял, что пощады не будет. Он склонил голову в молитве. Потом поднял ее и обратился к Гильяно:
– Не дай моей жене и сыну умереть с голоду.
– Обещаю, что хлеб у них будет всегда, – сказал Гильяно и обернулся к Сильвестро: – Убей его.
Капрал наблюдал за этой сценой словно в затмении. Однако при последних словах он нажал на спуск. Автоматная очередь подбросила тело Фризеллы, и оно покатилось по мокрой мостовой. Кровь окрасила лужицы воды, побежала по канавкам между камнями, прогоняя оттуда ящерок. На секунду на площади воцарилась тишина. Потом Пишотта склонился над трупом и приколол к груди покойника клочок белой бумаги.
Когда старшина прибыл в город, ни одного свидетеля казни не нашлось. Лавочники утверждали, что ничего не видели – все они ненадолго отошли в подсобки, ну или любовались облаками над Монте-д’Ора. Клиент Фризеллы сказал, что умывался над раковиной и вдруг услышал выстрелы – он не видел, кто стрелял. Однако личность виновника была ясна и так. Бумажка, найденная на груди покойника, гласила: «Так будет с каждым, кто предаст Гильяно».
