– Господи Иисусе! – воскликнул Майкл. Он помнил, какие предосторожности дон Кроче предпринял в отеле. – Думаю, это наш приятель Гильяно. Надеюсь, вы с моим отцом знаете, что делаете. Я так устал, что не могу здраво размышлять.
Клеменца поднялся и хлопнул его по плечу:
– Давай, Майки, поспи. Когда проснешься, я познакомлю тебя с братом. Он прекрасный человек, в точности как твой отец – такой же умный, такой же суровый, и он истинный босс в этой части страны, что бы там ни думал Кроче.
Майкл разделся и улегся в постель. Он не спал больше тридцати часов, и все равно разум его не мог успокоиться, а тело – отдохнуть. Жар утреннего солнца проникал сквозь закрытые деревянные ставни. В комнате витали ароматы цветов и лимонных деревьев. События последних дней прокручивались у Майкла в голове. Как могли Пишотта и Андолини свободно перемещаться по острову? Почему Гильяно решил, что дон Кроче его враг, да еще в такой неподходящий момент? Ошибка, нехарактерная для сицилийца. В конце концов, этот парень семь лет прожил в горах в статусе преступника. Наверняка ему хочется вернуться к нормальной жизни – пусть не здесь, так в Америке. В этом и заключается его план, иначе он не стал бы посылать свою невесту, тем более беременную, вперед себя. И тут Майкла посетило озарение: ответ на загадку заключается в том, что Гильяно хочет дать последнюю битву. Он не боится погибнуть здесь, на родной земле. Наверняка есть еще какие-то планы, какие-то заговоры относительно его отъезда, в которые Майкл не посвящен, поэтому ему лучше быть настороже. Он, Майкл Корлеоне, не собирается умирать тут. Он не станет частью чей-то чужой легенды.
Майкл проснулся в огромной спальне и распахнул ставни, выходившие на белый каменный балкон, за которым сияло утреннее солнце. Под балконом, словно темно-синий ковер, до самого горизонта простиралось Средиземное море. По воде бежали малиновые полосы, рыбацкие лодки таяли вдали, скрываясь из виду. Несколько минут Майкл наблюдал за ними, потрясенный красотой моря и величественных утесов Эриче дальше к северу.
Мебель в спальне была по-деревенски массивной. На туалетном столе стояли синий эмалированный таз и кувшин с водой. На стуле висело жесткое коричневое полотенце. Стены украшали картины со святыми и Девой Марией, держащей на руках Младенца Христа. Майкл умылся и вышел из комнаты. У подножия лестницы его уже дожидался Питер Клеменца.
– Ну вот, теперь ты выглядишь куда лучше, Майки, – воскликнул он. – Сытная трапеза вернет тебе силы, и мы сможем поговорить о делах.
Он проводил Майкла в кухню и усадил за длинным деревянным столом. Словно из воздуха, у плиты материализовалась старуха в черном и налила им две чашки кофе. Потом, таким же волшебным образом, у нее в руках возникло блюдо с яичницей и колбасой, которое она водрузила на стол. Из духовки появился круглый каравай хлеба с хрустящей коричневой коркой. Старуха скрылась в другой комнате, никак не реагируя на слова благодарности от Майкла. Тут в кухню вступил мужчина. Он был старше Клеменцы, но походил на него до такой степени, что Майкл сразу понял – это дон Доменик Клеменца, брат Питера. Дон Доменик был одет совсем по-другому: в черные бархатные бриджи, облегающие коричневые сапоги, белую шелковую блузу со сборчатыми рукавами и длинный черный сюртук. На голове у него красовалась жокейская шапочка. В правой руке он держал хлыст, который сразу бросил в угол. Майкл поднялся, чтобы приветствовать его, и дон Доменик Клеменца распахнул дружеские объятия.
Все вместе они сели за стол. Дон Доменик держался с врожденным достоинством и чувством превосходства, напомнившими Майклу его отца. Говорил он в той же старомодной возвышенной манере. Питер Клеменца сразу потерялся в лучах его величия; старший брат обращался с ним снисходительно, как с несмышленышем. Майкла это одновременно позабавило и удивило. В Америке Питер Клеменца был самым преданным и самым жестоким
Дон Доменик сказал с напускной важностью, хитро блеснув глазом:
– Майкл, я безгранично счастлив и польщен, что твой отец, дон Корлеоне, поручил тебя моим заботам. Прошу, удовлетвори мое любопытство. Мой никчемный братец действительно добился в Америке такого успеха, как он говорит? Вскарабкался на самый верх – этот недотепа, которому я не поручил бы и свинью забить? Дон Кроче вправду сделал его своей правой рукой? Он утверждает, что командует доброй сотней человек. Как мне в это поверить?
Однако, говоря это, он ласково похлопал брата по плечу.
– Чистая правда, – заверил его Майкл. – Мой отец всегда говорил, что так и торговал бы оливковым маслом, если б не ваш брат.
Все они рассмеялись. Питер Клеменца сказал:
– А я полжизни просидел бы в тюрьме. Он научил меня думать, прежде чем хвататься за оружие.
Дон Доменик вздохнул:
