Нина прикрывала рот руками, чтобы он не выдал криков ее боли. Потом во рту совсем пересохло, но горечью обиды по-прежнему было наполнено все остальное. Собравшись с мыслями, она закрыла дверь и пошла домой. В квартире ее поджидала все та же смиренная тишина. Сделав пару шагов от входной двери, она остановилась, посмотрела назад, огляделась вокруг, затем обратила внимание на вещи, лежавшие на женском столике: туалетная вода, косметика, кремы.
– Ты здесь? Что ты молчишь?
На высоких тонах Нина продолжила:
– Ты наблюдал, я чувствовала! Что? Захотел посмотреть на молодое тело? Я уже не привлекаю тебя? – Нина стала раздеваться до абсолютной наготы.
– Вот, смотри на меня! неужели я хуже этой б…? Слышал, что она говорила? Ты слышал! Разве я происхожу от чернокожей проститутки? Смотри на меня! Я сказала, смотри на меня! – Из отчаявшихся глаз Нины потекли слезы, останавливаться, смахивать соленые капли с щек ей не хотелось, да и не было сил.
– Я столько иду к этому, чтобы потом слушать, как меня смешивают с дерьмом! Сначала этот жалкий недотепа приводит меня к какому-то выродку, который спит со всем «животным миром», а теперь еще эта! Ты что, не вступишься за меня? Или настолько тебе понравилась байка шалашовки? Ввести ее в транс было моей ошибкой, я попросту не стала искать другой кандидатуры. Хотя кого я обманываю, на что я могла рассчитывать, если ты сбежал, трусливо сбежал. Для тебя эта ноша оказалось непосильной? Мой герой! Мой мужественный рыцарь!
Как в игре на автоматическом аппарате в казино, после запуска, когда надавишь на рычаг или хлопнешь по кнопке, кому как привычнее, у Нины стало меняться выражение лица. Отчаяние сменилось на радость, потом тревога и страх, за которыми ворвался истерический смех, но джек-потом стала презрительная улыбка, отчетливо застывшая на лице.
Рукой, вложив всю злость, Нина смахнула со столика косметические средства и прошла в зал. В комнате было как в семейном музее. На стене висели фотографии, цветные и черно-белые; запечатленные на них люди были разного возраста, снимки делались в разных городах и странах. У каждой фотографии имелась подпись, например: папа, мама, брат, сестра. Было фото с подписью «родственники». Напротив, во всю стену, стоял деревянный шкаф, без всяких узоров и орнаментов, ценности и особого интереса он не представлял, а вот вещи, находящиеся в нем, являлись частью реликвий, которой дорожила Нина.
В этой комнате останавливалось время, веяло смертью и решимостью в нее заглянуть. Нина взяла одну из ваз, высыпала оттуда пепел в руку, затем, сжав в кулаке, стала прихлопывать ладонью второй руки. Обряд или колдовство? Нина что-то повторяла сжатыми губами, продолжая хлопки ладонью. Глаза уходили за веки, хлопки становились интенсивнее, а невнятная речь звучала быстрее. Изгибаясь и пританцовывая, Нина открыла ладонь и начала сдувать пепел – пыль с руки, повсеместно заполняла комнату, оседая на фото, на посуду, мебель, плавно окутав голое тело Нины. Она все продолжала сдувать пепел, который не кончался, пока полностью не скрыл видимость в комнате…
Я по-прежнему не оставлял надежду разобраться в ситуации, которая со мной произошла, и продолжал следить за Ниной. Однажды я увидел двух престарелых людей, выходивших от нее, и под предлогом извоза подъехал к ним.
– Могу вам чем-нибудь помочь?
– Отвезите нас в аэропорт, мы очень торопимся, деньги есть.
– Хорошо, много брать не стану.
Мужчина и женщина сели вдвоем на заднее сиденье, а я убавил громкость магнитолы, чтобы прислушиваться к разговору.
– Ты думаешь ей можно доверять?
– А почему нет, она ничего взамен не просила, ты сам передал ей столько денег.
– Я вовсе не про деньги, я о завещании. Если оно лежит в том месте, то нам надо поторопиться.
Пассажиры огляделись и продолжили разговор.
– Странная она какая-то, но одаренная…
Утром я решил, что все-таки нужно увидеться с этим Гниткиным, может, он расскажет что-нибудь о той картине. Мне приснилось небо Лондона, в нем – долгий поцелуй… Было очень странным услышать, что Михаил уже неделю не выходит на работу, мобильный телефон, электронная почта и видеосвязь – он нигде не доступен! Самое интригующее было в том, что он забрал архив компании по родителям изъятых детей почти с сорокалетней историей.
Директор агентства метался по кабинету, натыкаясь на стулья, вспотевший и обескураженный. Не замечая входившего клиента, он выкрикивал:
– Этот сукин сын продался! Точно тебе говорю! Уже завтра ко мне придут эти правильные люди в штатском и обвинят меня в какой-нибудь чепухе, вроде негуманности или неуплаты налогов. Закройте рты поющим! Я же сказал, меняем концепцию, всех на актерское мастерство, через три года они должны получить «Оскар».
Мнение Лучникова для меня было неубедительным и ничего не разъясняло в ситуации с Гниткиным, поэтому я решил встретиться с его женой. После того как я рассказал о том, что ее муж не выходит на работу и оборвал все контакты, она поделилась со мной.
– В последнее время он стал каким-то странным, просыпался во сне, говорил, что во многом его вина…
– А в чем?
