В машине говорить не хочется, да и что говорить? Чувства рвутся наружу с такой силой, что приходится сдерживать себя.
Через пятнадцать минут узнаю знакомые серые постройки наших Дубков. С каждым днем возвращаться в общагу все тяжелее. Раньше мне там было хорошо и уютно. Там был мой дом. А что сейчас?
— Остановите машину вот здесь. Не надо дальше. — До здания метров двести, я спокойно дойду одна. Не хочу, чтобы видели меня в его машине.
— Уверена?
— Да, пожалуйста.
Останавливается у соседнего дома, глушит зачем-то мотор. Мне надо выходить из машины, но я чего-то жду.
— Спасибо тебе. За все.
Поворачиваю голову и тут же чувствую на своих губах сладкий вкус шоколада.
Он едва касается моих губ, а кажется, что обжигает их. Мгновение, всего одно мгновение, и вот он уже откинулся на спинку своего сиденья, смотрит куда-то вперед и молчит.
Божечки мои! В голове шум, а в душе и радость, и разочарование. Как будто подарили только вдох, а выдохнуть сама не могу.
Видимо, это все, и мне надо уходить.
— Д-до свидания…
Он резко вздрагивает и, словно очнувшись от своих мыслей, поворачивается ко мне.
— Погоди. Иди сюда.
Притягивает меня к себе и снова целует. Так требовательно, что я даже пошевелиться не могу, да и не хочу. Чувствую, как его ладонь ложится на мой затылок, а его губы вытворяют такое… Я не представляла, что можно так целоваться: до сладкой боли внутри, до дрожи в кончиках пальцев… Он ведет меня к совершенно неизведанным ощущениям, меня никогда так не целовали, с такой… одержимостью. Дыхание сбилось, волосы спутались, но это неважно… Он отводит ладонью прядь и смотрит пристально в глаза. А потом снова целует — медленно, словно хочет успокоить меня.
— Ты совсем не умеешь целоваться, — вдруг произносит хриплым голосом. — Но это поправимо.
Я… я… Какой-то тяжелый ком в горле, мне так больно, слезы, предательские слезы на глазах. Отворачиваюсь к дверце, ищу ручку, чтобы выбраться из этой чертовой машины и не видеть этого гада! Все испортил! Такой… такой… Да это самый лучший день в жизни мог бы быть!
И тут такая обида накатывает, слова прямо рвутся из меня:
— Я не просила вас меня целовать! Вы вообще мой преподаватель!
— Звучит как педофил. — Он усмехается и протягивает ладонь к моему лицу. Изо всей силы больно хлопаю его по руке, он удивленно охает.
Дверь, поганка такая, никак не открывается.
— Ты куда собралась? — Он наблюдает за моими тщетными попытками выйти из его машины, не делая даже вида, что хочет мне помочь.
— Пойду учиться целоваться! — шиплю зло куда-то в сторону, смотреть на него не могу, да я вообще ничего не вижу: все лицо в слезах. — У меня пол-общаги парней! Наверняка обучат!
— Дверь заблокирована, так что успокойся и повернись ко мне.
Снова тянет руки, я хочу увернуться, но разве это возможно в тесном салоне?
— Тише, тише, иди ко мне. Я не хотел… извини!
— Чего не хотели-то? Целовать меня? Или гадости говорить?
— Гадости, конечно.
Он смеется, а мне треснуть его чем-то хочется. Но как, если он оплел меня своими руками так, что я вдруг оказалась сейчас прижатой спиной к его груди? Может, локтем врезать? Пусть ему тоже больно будет!
— Пустите! Мне правда надо идти. Уже темно, а у меня завтра пары, готовиться надо.
Но Ярослав словно не слышит меня, уткнулся носом в мою шею, и я чувствую его горячее дыхание у себя на коже.
— Не пущу, пока ты не успокоишься. Не хочу, чтобы из-за меня ты наделала глупостей.
— Все глупости, что можно было сделать, я уже сделала сегодня.
Только глухой не услышит обиды в моем голосе, а он лишь смеется.
— Ладно, поговорим завтра, а теперь пойдем, я тебя провожу, раз ты стесняешься моей машины.
Вы в своем уме, Ярослав Денисович?!
— Никуда я с вами не пойду! Да я потом сплетен не оберусь! Меня достали уже намеками…
Но он не слушает меня, снимает блокировку с двери и вылезает из машины. Быстрее меня. Шансов сбежать практически нет. И я покорно плетусь рядом. Это, наверное, самое странное возвращение в общагу. Хорошо, что темно и холодно: у входа никто не толпится, даже курильщиков нет. Может, пронесет?
Взбегаю по ступенькам, заставляя себя не оглядываться на него, хотя очень хочется.
— Спокойной ночи, Тамара! — доносится мне вдогонку, когда большая тяжелая дверь нашей общаги уже закрывается за мной.
Поднимаюсь на наш пятый этаж, игнорируя жужжание мобильного в сумке. Спасибо Дятловой, что не позвонила полчаса назад… Я слышу Колькин голос на кухне. Рановато для него. Обычно Козлов приходит к нам позднее, на ужин. Точно, ужин…
— …Так что пока никак. Ты извини, Ленок. Если что узнаю, сразу скажу. Но пока никто не колется. Да вряд ли там что-то может быть… Я бы знал.
— Да она ночь тут не ночевала! — Дятлова, видать, так и не отошла от сегодняшней сцены у универа. — Коль, выясни все!
— А сама?
По тону парня я слышу, как он обижен. Пытаюсь проскользнуть мимо открытой двери кухни в нашу комнату и, конечно, тут же слышу Дятлову:
— Скалка!
— Лен, я устала! Потом!
