С тем же успехом я мог бы быть одним из бормочущих невнятные речи пьяниц. Ни Диана, ни Старый не обратили на меня ни малейшего внимания.
– Знаю, я не в лучшей форме. – Брат говорил так тихо, что было непонятно, обращается он к Диане или к самому себе.
– Тебе не за что извиняться, – вставил я.
– Пожалуй, мне действительно кое-что мешало, – продолжил он.
– Ты не должен ни перед кем объясняться, брат.
Густав наконец услышал меня.
– Нет, должен. Не только перед ней, но и перед тобой.
«Господи, – подумал я. – Начинается».
Все мои попытки сбить Старого с панталыку оказались тщетными. Слишком поздно: шило собиралось вылезти из мешка и было достаточно острым, чтобы глубоко ранить моего брата.
Я прекрасно понимал, что за груз давил Густаву на плечи весь день. И не возражал бы – во всяком случае, не очень возражал бы, – если бы брат выложил мне все позже, за пивом, без свидетелей. Но не здесь, не сейчас, не так.
Не то чтобы истина открылась мне внезапно. Она медленно подкрадывалась сзади, и теперь мне уже не нужно было оглядываться, чтобы понять: Густав влюбился в Диану Корвус.
Вот почему он был так оскорблен предательством, когда Диана внезапно исчезла месяц назад. Вот почему так хотел понять, зачем она нашла нас снова. И почему его и без того короткий запал словно срезали под самый корень.
Старый Амлингмайер наконец впустил в свое сердце женщину. И чего теперь ожидать от такой красивой, яркой, умной, прекрасной дамы, как Диана? Она разобьет это сердце вдребезги.
Понимаете, даже я боялся подкатить к ней, а ведь я… ну, я – это я. А у такого вздорного застенчивого коротышки, как мой брат, не было ни малейшего шанса.
– Тогда, на «Тихоокеанском экспрессе», я пообещал, что больше не буду ничего от тебя скрывать, – сказал мне Густав. – Помнишь?
Он направил на меня немигающий взгляд – такой взгляд заслоняет все вокруг, все без остатка, и во вселенной остаетесь только вы двое.
Мне оставалось только молча кивнуть.
– Что ж, я сдержал обещание, брат. Поскольку то, что я скажу сейчас… я не скрывал от тебя. Просто… просто как‑то к слову не приходилось.
– До сегодняшнего дня, – вставила Диана. Она говорила тихо, почти с сожалением, словно уже раскаивалась в своей настойчивости.
– Да, верно. А сегодня пришлось. И я разозлился. И поглупел. – Старый фыркнул и взглянул на ошивавшегося неподалеку сутенера и его убогий гарем. – «Песчинка в приборе». «Трещина в линзе».
На сей раз он цитировал не самого Холмса: это были слова Джона Ватсона, сказанные о великом сыщике.
Или, точнее, о его отношении к некоему предмету, который Густав никогда со мной не обсуждал – если не считать хмыканья и укоризненных взглядов. И когда я вспомнил, откуда эти слова – «Скандал в Богемии», первая страница, – кишки мне словно стянуло вьючным узлом.
Песчинка, попавшая в точнейший прибор, трещина в мощной линзе – по словам Ватсона, так Шерлок Холмс смотрел на любовь.
– Брат, – сделал я последнюю попытку спасти сердце Густава от катастрофы.
– Просто дай мне высказаться. – Старый посмотрел Диане прямо в глаза: – Я буду говорить прямо, мисс.
«Диана, только не смейся над ним, – мысленно взмолился я. – Будь милосердна. Не смейся».
– Мы с братом, – начал Густав, – не ходим по шлюхам.
Я даже бросил молиться от удивления. Начинать объяснение фразой «не ходим по шлюхам» – это слишком даже для моего брата.
– Но было время, – продолжал Старый, – еще до приезда Отто, когда я вел себя так же, как все остальные ковбои. Даже стал постоянным клиентом в одном грязном заведении в Сан-Маркосе, в Техасе. Сначала ходил туда, потому что дешево, а потом из-за… ну… понравилась мне там одна. И со временем уже не просто понравилась. Она… – Он осекся, помолчал и, громко откашлявшись, заговорил снова: – Она стала для меня единственной. Раз и навсегда. И вовсе не в том смысле, как вы могли бы подумать. Я не из тех, у кого бывают безумные идеи насчет девушки просто потому, что она… ну, понимаете. Мы с ней говорили. Подолгу. Бьюсь об заклад, ты мне не веришь, брат. Что мы разговаривали с ней, шутили… мечтали вместе.
– Верю. – Слова застряли у меня в горле, и получился только тихий шепот.
Густав кивнул и резко втянул в себя воздух. Остаток истории он излил на нас быстро, словно это была кислота, которая грозила прожечь в нем дыру насквозь.
– Ну, и однажды с ней случилось то, что рано или поздно случается со многими девушками в таких заведениях. Нашелся урод, который замучил ее до смерти. Зверски. Клиент, так мне сказали. Больной на голову сукин сын, который был в городе проездом. Когда я об этом узнал, она уже лежала в земле. И конечно, никто и не думал о том, чтобы устроить погоню: разве правосудие существует для таких, как она? Всем, кроме меня и остальных шлюх, было плевать, разве что ублюдки-сутенеры горевали о потерянных доходах. С тех пор я ненавижу сутенеров, владелиц борделей и прочую шушеру. – Он снова замолчал, и его глаза блеснули в тусклом свете. – Поэтому история с Черной Голубкой, она… она меня немного злит.
Я положил руку ему на плечо и сказал:
– Сочувствую.
