Он хотел было сразу же направиться к храму, но столь глубоко любила его дочь Мастера, что он сначала зашел в ее покои.
— Сейчас иду в храм Тэндзин, — сказал он ей.
— Зачем? — спросила она.
— Мастер попросил меня зарезать некоего негодяя по имени Танкай.
Едва услыхав это, девица отчаянно расплакалась.
— Горе, горе! — проговорила она, — Знаю я намерения отца моего, настал сегодня ваш последний день! Долго я мучилась сомнениями. Если рассказать вам обо всем, то тем самым я нарушу дочерний долг. Но если бы я вздумала утаить, то преступила бы все клятвы, которыми связала себя с вами, а злая обида за нарушение супружеской клятвы преследует и после ухода в иной мир. И вот что я решила: связь с родителями существует лишь в этой жизни, а связь с супругом длится и в предбудущей. Кто вынесет хотя бы миг разлуки с милым, тот вынесет все что угодно, хорошее и плохое, но только это не для меня!
И, отбросив все мысли об отце, она сказала возлюбленному.
— Беги, беги отсюда, все равно куда! Вчера около полудня отец призвал к себе этого Танкая, угощал его вином, и они вели странные речи. Отец говорил: «Он совсем незрелый юнец», а Танкай сказал: «Моему мечу хватит и одного удара». Теперь-то я понимаю, что разговор шел о тебе! Быть может, ты сомневаешься в побуждениях моих, но ведь сказано, что преданный министр двум государям не служит[134], верная жена мужа не меняет, вот я тебе все и рассказала.
И она продолжала без удержу плакать, прижимая рукав к лицу.
Выслушав ее, Ёсицунэ сказал:
— Я с самого начала не доверял Мастеру. Что ж, легко заблудиться на незнакомой дороге, но теперь я знаю дорогу, и негодяю не так просто будет зарезать меня. Увидимся позже.
С этими словами он покинул ее. Шел поздний вечер двадцать седьмого числа двенадцатого месяца, и Ёсицунэ поверх нижнего холщового кимоно надел верхнюю одежду с синим печатным узором в виде цветов и птиц и просторные шаровары из плотного тканого шелка, а поверх панциря — кафтан из пятицветной парчи, тоже с узором из цветов и птиц. И был у него на поясе меч. Когда он, попрощавшись, вышел, подруга его в тоске, что видит возлюбленного, быть может, в последний раз, упала у двери и, натянув одежды на голову, предалась безутешным рыданиям.
Перед храмом Ёсицунэ опустился на колени и произнес тихое моление:
— О всемилосердный Тэндзин! Здесь священная земля, где все живое приобщается великой милости. Здесь обратившиеся к мощи и добродетели богов и будд обретают безмерное счастье и богатство, здесь молящиеся достигают исполнения тысячи тысяч желаний. Здесь твой священный алтарь. Именем твоим наречено место сие. Желаю, жажду: дай мне без промаха поразить Танкая!
Так помолившись, он поднялся и отошел к югу на сорок — пятьдесят шагов. Там росло большое дерево.
В стволе он увидел огромное дупло. Да в нем могли бы укрыться сразу несколько человек! «Подходящее место, — подумал Ёсицунэ. — Здесь я подожду и отсюда выйду рубиться». И он стал ждать с обнаженным мечом наготове. И вот появился Танкай.
Он шел в сопровождении пяти или шести дюжих молодцов в панцирях и, поскольку был знаменитым вожаком беззаконных камнеметчиков, внешностью и нарядом своим совершенно отличался от всех прочих людей. На нем были, исчерна-синие одежды, поверх которых облегал его плетеный кожаный панцирь, изукрашенный белыми, желтыми и синими волнистыми полосами — узором под названием «узлы и удавки»; у пояса имел он огромный меч, украшенный красным золотом, и кинжал длиной в сяку[135] и три суна, задвинутый в восьмигранные ножны персикового цвета с белым лепестковым узором, и еще нес он, словно трость, огромную алебарду. Что же до внешности, то хоть и был он монахом, но голову не брил никогда, и она густо обросла волосами, поверх которых был напялен боевой колпак; верхушка колпака была заломлена, жесткие пряди торчали из-под него во все стороны и загибались к небесам. Словом, статью своей Танкай являл борца сумо, а видом решительно смахивал на черта.
Согнувшись в дупле, вперил в него свой взор Ёсицунэ и тотчас же заметил, что шея Танкая ничем не прикрыта и рубить по ней будет удобно. Танкай же, не подозревая, что его ждут и выбирают миг для разящего удара, повернулся к храму и произнес такое моление:
— О всемилосердный Тэндзин! Желаю, жажду: предай в мои руки прославленного доблестью мужа!
Ёсицунэ все было видно и слышно, и он подумал: «Вот она, карма! Бывалый вояка, а не ведает, что наступил его смертный час! Сейчас он умрет!»
Он уже поднял меч для удара, но остановился. «Так не годится, — сказал он себе. — Этот человек возносит молитву тому же божеству, которому вверил себя и я, и это трогает мое сердце. Ведь я уже осенен благодатью храма, он же находится лишь на пути к ней. Достойно ли будет зарубить собрата по вере, не успевшего еще завершить задуманное моление?»
Так рассудил Ёсицунэ, хотя спокойно пропустить мимо себя ненавистного врага и ждать затем его возвращения труднее, нежели ждать, пока крошечный росток превратился бы в знаменитую тысячелетнюю сосну в Сумиёси[136] на берегу Суминоэ.
