Преподобная Исо, как была босая, головы не покрывши, с одной лишь ученицей своей Сонокомой побежала следом к берегу. Потом на поиски Преподобной Исо пустился Хори-но Тодзи. Рванулась за ними и Сидзука, но жена Хори-но Тодзи с криком: «Вы же только что после родов!» — в нее вцепилась и остановила, и она упала на пороге, через который унесли дитятю, и предалась неизбывному горю.
Преподобная Исо выбежала на берег Юи и стала искать следы копыт, но не нашла. Нигде не было и трупика младенца. «Мимолетна была моя связь с ним в этом мире, — так горевала она, — и все же еще хоть раз бы взглянуть на твое бездыханное тельце...» Она направилась по берегу на запад к тому месту, где река Инасэ вливается в бухту, и Увидела ребятишек, играющих на песке.
— Не проезжал ли здесь человек на коне и не бросил ли он где-нибудь плачущего младенца? — спросила она.
— Что-то он зашвырнул вон на ту кучу бревен у края воды, а что — мы не разобрали, — ответили они.
Преподобная Исо послала слугу Хори-но Тодзи, и он отыскал и принес ей ребенка, что только недавно подобен был нераспустившемуся цветку, а ныне стал вдруг крошечным бездыханным трупом. Не изменился цвет шелка, в который он был завернут, но не осталось в теле ни признака жизни.
«Может, он еще оживет...» — сказала себе Преподобная Исо. Полу одежды она расстелила на теплом прибрежном песке и бережно положила младенца, но все было уже кончено. «Не смею вернуться я с ним и показать бессчастно Сидзуке, — подумала она. — Схороню лучше здесь». И ужа погрузила руки в песок, но увидала вокруг следы нечистых копыт быков и коней. И с прискорбием убедилася она, что берег хоть и широк, а нет для могилки места. Тогда взяла она бездыханное тельце и вернулась домой.
Словно живого, взяла на руки сына Сидзука, прижимала к себе и баюкала, и слезы лились из ее глаз. Наконец Хори-но Тодзи сказал:
— Вам больно, я понимаю, но надлежит помнить, что грешно родителю оплакивать смерть ребенка[259].
Он призвал своих молодых кэраев, и они выкопали могилу позади храма Сёдзёдзюин, воздвигнутого в честь деда младенца, императорского конюшего левой стороны Минамото Ёситомо. Когда же они вернулись с похорон Сидзука сказала:
— Ни дня больше не могу я оставаться в этой постылой Камакуре!
И она стала немедля готовиться к отбытию в столицу!
Преподобная Исо сказала ей:
— Ты заранее знала, как будет с младенцем, и смирилась. И дала ты обет, что, если роды пройдут хорошо, ты сходишь на поклонение Вакамии Хатиману. Как же можно тебе вот так просто уехать в столицу? Женщина смеет предстать перед Хатиманом лишь через пятьдесят один день после пролития крови от родов, поэтому тебе надлежит ждать, пока очистишься духом и плотью. Придется остаться.
И они остались.
Тем временем сделалось известно, что Камакурский Правитель предавался очищению перед паломничеством в храм Мисима. Самураи Восьми Провинций были при нем и вели меж собою беседы. Чтобы развеять скуку господина, они наперебой рассказывали всевозможные истории. И вот случилось так, что Кавагоэ Сигэёри упомянул о Сидзуке. Другие подхватили тут же:
— Кабы не ваша воля, разве она явилась бы сюда из столицы? А, право, жаль, что нам с вами не довелось хоть раз посмотреть ее знаменитые танцы!
— Сидзука высоко о себе полагает, потому что ее любит Ёсицунэ, — произнес Камакурский Правитель. — Вот я и разлучил их и истребил их ребенка, который был бы ей единственной памятью о моем брате. Так что плясать передо мной ей нет радости.
— Это вы правильно изволили заключить, — сказали самураи, — А все же хотелось бы посмотреть.
— Да неужто таковы танцы ее, что всем вам неймется? — удивился Камакурский Правитель.
— Первая танцовщица в Японии, — сказал Кадзивара.
— Пышно сказано, — возразил Камакурский Правитель, — Это где же она так танцевала, что ее назвали первой в Японии?
И вот что поведал Кадзивара:
