— Лишних?.. — Глаза у фельдфебеля сразу забегали. — Да откуда у меня лишние, господин капитан!.. Так, парочка старых «лебелей», из которых даже стрелять невозможно...
«Трахтарарах!..» — это сказал Хачикян, подняв глаза к небу. Нерсесян покосился в его сторону и опять обратидся к фельдфебелю:
— А может, вспомнишь точнее?
Тот зло посмотрел на Хачикяна (ну, погоди же у меня!), потом снова вытянулся и, уже глядя в глаза капитану, доложил:
— Ровно шестнадцать штук, господин капитан... — Помедлив, добавил: — И все в исправности.
«Трахтарарах!» — прокомментировал Хачикян, но уже с довольной интонацией. Кругом грохнул смех солдат и крестьян. Нерсесян, пряча улыбку в усах, сказал:
— Молодец, Маркаров: фельдфебель, который не скупердяйничает, — не фельдфебель! Но нынче не такое время, понял?.. Так, говоришь — шестнадцать? Мало, мало... — И снова обернулся к батарее: — Командирам взводов и расчетов — собрать у орудийной прислуги, вплоть до первых номеров, все карабины и патроны.
— Гурген Александрович! — не выдержав, воскликнул Вартан. — А если турки прорвутся к позициям батареи?!
— Не прорвутся... Не должны прорваться! — возразил Нерсесян. И обратился к крестьянам: — Видите, братцы, свое отдаем, только с пушечками остаемся, так что вся надежда на вас: ведь не дадите туркам прорваться, а?
— Да мы... Да мы костьми ляжем, господин офицер! Уж будьте спокойны, жизни не пожалеем!.. — вразнобой закричали они, взволнованные и растроганные.
— А вы, трахтарарах, хоть стрелять-то умеете из винтовок? — выскочил вперед Хачикян.
Старший из них, тот, что первым обратился к Нерсесяну, замялся, потом сказал:
— Не все, конечно... Но ничего, научимся.
— Эх вы! «Костьми Ляжем»! А на кой... нам ваши кости? Драться надо и не пускать турок!.. — И Хачикян повернулся к Нерсесялу: — Надо бы им и людей подкинуть, господин капитан, чтобы и подучили малость н командовали в бою!
— Правильно, Хачикян! — Нерсесян позвал: — Прапорщик Аветисян! Назначаю вас командиром отряда... Выберите из ездовых и подносчиков самых дельных и назначьте их командирами отделений.
— Слушаюсь, господин капитан! — Аветисян соскочил с коня и побежал вдоль батареи, вызывая нужных людей.
Крестьяне стали наперебой благодарить и благословлять командиров и всех батарейцев. Потом кинулись к солдатам, стали разбирать оружие, сбрасывая в кучу свои вилы и топоры. Через полчаса батарея попрощалась с отрядом, уже основательно вооруженным и сразу принявшим боевой вид, и галопом поскакала к Караклису.
Некоторое время Нерсесян и Вартан молча ехали рядом. Потом капитан спросил:
— Кажется, тебе говорили в штабе, что у нас не было времени создать из солдат-фронтовиков боевые подразделения? Ты видел, как это быстро делается, когда люди воодушевлены одной целью? — Он помолчал, затем прибавил с уверенностью: — И ты еще увидишь, как они будут драться!.. Теперь туркам не поздоровится. Лишь бы опять наверху не испортили все дело!
Но настроение Нерсесяна и Вартана сразу упало, как только они вступили в Караклис. Нерсесян увидел знакомого офицера, шагавшего с группой солдат, и, пришпорив коня, подъехал к нему. Нагнувшись с седла, он несколько минут о чем-то говорил с ним. Затем, махнув рукой, вернулся к Вартану. Вид у него был мрачный.
— Что случилось? — спросил Вартан.
— То, что я и ожидал... Генерал Арешев перед своим бегством в Тифлис не нашел ничего лучшего, как отпустить пленных турок на все четыре стороны. И они, конечно, немедленно направились в Амамлы, к своим!
На этот раз выругался Вартан — теми самыми словами, какие любил употреблять Хачикян.
Из письма Совету Народных Комиссаров от 24 мая 1918 года.
«Уважаемые товарищи!
Вчера я послал вам радио с кратким сообщением о положении в Закавказье. Это уже четвертое радио, посылаемое вам через Ташкент и Астрахань, но они, по-видимому, до вас не доходят. К сожалению, до сих пор мы не дождались от вас более мощной станции, хотя хлопочем уже третий месяц.
