Рыжебородый, в разбитых сапогах, успевает и по сторонам поглядывать, и под ноги смотреть. Равнина усеяна скальными обломками, чёрными от пустынного загара, комьями затвердевшей глины, иссечена трещинами. Над созданием рельефа трудятся солнце и ветер. Ночами выпадает роса на радость каждой травинке, каждому кусту саксаула, ядовитым ящерицам и змеям, каракуртам, фалангам и скорпионам. Кусачая нечисть поделится дорогой влагой с мелкими грызунами, на мгновенье выскакивающими из норок, если попадёт им в пасть. Живительные капли из крови наземной жертвы в конце концов окажутся в крови зоркого охотника, который сейчас, распластав крылья, неподвижно висит над сухой степью. Орёл в своей стихии: калёное ядро в безоблачном небе, внизу – жёлтая твердь, морщинистая, в шрамах, в пятнах солончаковых озёр. Иногда бросится в глаза зелёный цвет. Это пятачки оазисов вокруг колодцев, прорытых навстречу источникам солоноватой воды. Не успевая превратиться в ручьи, они выпиваются жадным солнцем, пришлыми людьми и верблюдами, местными волками и лисицами, чьи силуэты нет, нет, да и мелькнут на окрестных холмах. Здесь всегда толчея, ибо все дороги и звериные тропы Приаралья пересекаются у колодцев.
Ночи становились всё холоднее. Огромные звёзды будто обрастали льдом. Платье Збышека превратилось в лохмотья, от сапог остались одни голенища. Не лучше выглядел унтер. Хозяин распорядился выдать им по старому халату и по паре чувяков. Холод будил задолго до рассвета у потухших костров из кизяка. Безмолвие. Острое чувство одиночества и обречённости. Корчевский спасался от него перебиранием в памяти всего, что произвело на него впечатление днём. Не имея возможности записывать на бумаге, он закреплял мысленный текст многократным повторением, как запоминают таблицу умножения.
Бывало, воспоминания уносили в дедов дом над Вислой. Странно, надвислянскую родину он вспоминал без боли потери. Была и осталась за спиной уже в России. Страну, угнетательницу вольнолюбивой Польши, он не принял за чужбину. И русофилом не стал. Киргизские степи разделились на два образа. Один отталкивал. Другой вызывал любопытство. Предстоящая встреча со Средней Азией не пугала. Он весь находился в ожидании неведомого. Корчевский перебирал в уме всё то немногое, чем наделили его учителя и высшая школа с пометками «Бактрия», «Согдиана», «Хорезм». Иногда ему казалось, эта таинственная древняя земля становится его личным достоянием. Своё рабское положение он считал временным. Рано или поздно в Петербурге хватятся, когда обнаружится пропажа ссыльного. Начнутся поиски. В конце концов его выкупят. Дома он займётся своим образованием и когда-нибудь возвратится сюда как свободный человек, натуралист и этнограф Императорского географического общества.
Бывалый унтер эту надежду поддерживал. Дескать, время от времени в Бухару и в столицы среднеазиатских ханств наведывается уполномоченный правительства России и оптом выкупает своих или обменивает их на политическое решение, выгодное ханам и эмиру. «Главное, – добавлял унтер, – остаться в Бухаре. Чтобы наверняка, надо сказаться военным. Там русские офицеры в цене. Их сразу пристраивают к делу, ведь, что ни год, басурмане идут друг на друга войной».
