На рассвете в Средней Азии людей будят не петухи, а огромные мухи. Воздух был прохладен, ночные тени только начали стекать из глиняных ущелий улиц на дно арыков и канав, в трещины почвы. Все улицы вели к базарам. Мимо одного из них лежал путь русских, ведомых их новым хозяином. На площади перед синей мечетью было не протолкнуться в базарной толпе. В глазах рябило от разноцветных халатов, тюбетеек, расшитых яркими узорами чувяков, пёстрых платков. Мелькали зелёные чалмы, коричневые лица, белые бороды, чёрные паранджи. Торговали редиской, луком, дынями, листьями табака в связках, инжиром, медными кувшинами, штуками шёлка, шерстяными плащами, халатами из грубой хлопчатобумажной ткани, ножами, овечьим сыром, тёмно-зелёным дурманом нас. Тут же, на веранде чайханы, под навесом, удачливые продавцы, успевшие сбыть товар, и довольные собой покупатели пили зелёный чай, ели фрукты и рыбу. То там, то здесь толкались длинноусые молодцы в шароварах до колен, вооружённые ружьями и кривыми саблями. Брали у продавцов без лишних слов съестное, правда, понемногу. Никто им не противился, только ропот нёсся вслед. « Сардары , тось солдаты эмира, – пояснил унтер. – Аламанов , рядовых по-ихнему, плохо кормят. Вот и промышляют по базарам… Ну, кажется, пришли. Узна ю . За этой стеной шахристан. Так здесь называют внутренний город».
Пройдя ворота в стене из сырцового кирпича вслед за своим новым владельцем, невольники очутились на другой площади. Называлась она Регистан , что значит «песок». Значительную часть её занимал Большой базар, более богатый и упорядоченный, чем рынки рабада. Он начинался от ворот шахристана рядами оружейников. Махмуд вывел русских через разнообразный торг к пассажу Токи Орд Фурушон и тимча у пруда, где продавались головные уборы, казалось, свезённые со всего мира. К воде теснились кругами лавки. Свободными оставались две площадки. На одной из них под вопли толпы обнажённые по пояс, потные и вываленные в пыли молодцы состязались в борьбе. На другой стоял эшафот. За крытой галереей открылся вид на цитадель. «Арк», – сказал бывалый унтер. – У нас – Кремль, у них – Арк».
Збигнев измерил взглядом почти вертикальный склон холма, облицованный сырцовым и жжённым кирпичом, природным камнем, керамической плиткой. Местами в прорехах обнажался насыпной грунт. Венчали укреплённый склон остроугольные зубцы каменной кладки. За ними виднелись верхи каких-то построек. По середине этой своеобразной стены находились парадные ворота резиденции бухарских правителей, бухархудатов.
Корчевский вынес из Варшавского университета кое-какие знания. Он верно определил надвратное сооружение, как массивный портал со стрельчатым арочным проездом и двумя столбообразными башнями по бокам. Поверху башни соединялись галереей с окнами. Над ней возвышалось лёгкое помещение с террасами и козырьками от непогоды и солнца. Подъём к воротам Арка начинался ступенями, заканчивался пандусом.
По сторонам мощённой плитняком дороги, ведущей от рыночной площади в цитадель, возвышались квартальные мечети ремесленных цехов и медресе, общественные здания. На серой стене одного из них белели арабские письмена. Унтер на ходу прочёл: « Дар-аш-шифа, – и перевёл, – больница». В строении, похожем на крепость массивной кладкой глухих стен, с башней на углу, Збигнев предположил арсенал. Ворота в него сторожили канониры при пушке. Напротив, через дорогу, под цитаделью, находилось здание дворцового типа, также с угловой башенкой. Три пандуса вели на широкую террасу перед фасадом с частыми дверями, в оформлении стрельчатых порталов.
«Сюда бы нам, – вполголоса промолвил унтер, – верное дело». Махмуд будто услышал эти слова. Он остановился у подъёма на террасу и стал ждать, временами поглядывая в сторону охраняемых солдатами- сарбазами дверей. Временами они открывались, пропуская входящих и выходящих. В тот ранний час здесь было пустынно. Базарная толпа не захлёстывала сюда своими шумными, бурлящими потоками. Несколько галабатырей на завидных ахалтекинцах сторожили подход к ещё закрытым воротам крепости. Корчевский красноречивым взглядом показал бывалому товарищу на малый дворец: «Что здесь?» – Унтер понял, зашептал выразительно: «Приёмная первого куш-беги . Понимаешь?.. Если главный военачальник купит нас, можем попасть в полк. Не забудь, тверди: мы артиллеристы».
Збигнев позже узнает, что Махмуд, промышлявший продажей рабов редких профессий, подрядился поставлять пленных офицеров канцелярии главного военачальника эмирата. Полководцы эмира были озабочены более чем печальным состоянием артиллерии в своей стране. В то время фактическим правителем эмирата был Даниар-бек, первый куш-беги , предпочитавший, чтобы этот титул произносили по-арабски – визирь . Человеком он был волевым, уважающим силу, в правлении двухмиллионным народом искусным. В описываемый день он вышел с малой свитой из канцелярии, направляясь в сторону арсенала. Внимание его привлёк поклонившийся ему с достоинством молодой человек, за спиной которого стояли двое иноземцев, судя по лицам. «А, Махмуд! – узнал визирь продавца редкого живого товара. – С чем пожаловал? Специалисты по баллистике? Молодец! Пусть подойдут». Прищурившись, долго разглядывал подведённых к нему невольников. Затем дал им знак следовать за собой. Подошли к пушке, что стояла возле арсенальных ворот. Местные канониры при виде высокого начальства приняли позы, отдалённо напоминающие русскую стойку «смирно». Визирь вновь пытливо заглянул в глаза одного и другого гяура. «Так значит, офицеры? дело с пушками имели?.. Вы меня понимаете?».
В многомесячном переходе через степь и пустыню Корчевский стал понимать узбекскую речь. Унтер, владевший ею отлично, браво представился, повысив себя в чине: «Артиллерийский поручик его величества императора всероссийского, ваше высокоблагородие, – (последние два слова – на русском) и, покосившись на товарища, поспешил представить и его, – опытный артиллерист… подпоручик». – «Тогда подтвердите своё искусство», – усмехнулся визирь в крашеную хной бороду.
Тут же появился картуз с порохом и, по калибру, зелёная, твёрдая дыня. Унтер уверенно проделал все операции по подготовке орудия к выстрелу, страшно округляя глаза в сторону вялого напарника, делавшего всё невпопад. Подсказки товарища жестами и вполголоса мало ему помогали. Грянул выстрел. Дыня, превратившись в мокрую шрапнель, влетела в толпу базарных зевак. Одного унесли. Визирь указал пальцем свитскому офицеру, разодетому как арлекин, на унтера: «Его – к тупчи-баши , помощником командира батареи, а этого… – палец переместился в сторону рыжебородого великана, – этого артиллериста… Пусть сторожит двери гарема. Кастрировать сегодня же!».
Корчевский понял жуткий смысл приказа и, когда двое сарбазов взяли его под руки, одним движением отбросил их в разные стороны. Даниар-бек издал короткий звук. Солдаты, оставив у пушки ружья, бросились, не вынимая из ножен сабель, к бунтовщику. Но и тех он разметал после короткой борьбы. Уже посыпались на него со всех сторон выбежавшие из открытых ворот Акра гвардейцы- джиляу , как визир крикнул властно, перекрывая шум: «Стойте! – и красному от гнева и напряжения рыжебородому. – Вижу, ты на большее способен, чем за моими жёнами присматривать. Силён! Такие мне нужны для других дел. Жалую тебя, пушкарь, – узбек вновь усмехнулся, – званием дабаши. Служи честно».
Когда процессия двинулась дальше, пожилой артиллерист не смог сдержать радости, что всё обошлось: «Ты капрал, понимаешь? Басурманин даёт тебе в команду десять головорезов. Держись, Збышка!».
Глава III. Горный бард
Подозрения царя, вызванные нашёптыванием коварного австрофила Нессельроде, поддерживались внутренним убеждением, что поэтическая натура главного стража Црной Горы по природе своей склонна к либерализму. Увы, все, рождённые для звуков жизни не щадить , подвержены республиканским настроениям. У него, Государя Всея Руси, недавно был свой плохо управляемый пиит, так что эти экземпляры рода человеческого знакомы хозяину Зимнего дворца не понаслышке. Беседы с молодым властелином малого народа, когда тот был допущен к императору, до конца не устранили сомнений самодержца. Тем не менее, позволили вернуться к прежним отношениям правителей двух несоразмерных стран. Тогда они были заинтересованы друг в друге.
Прощаясь с Николаем 15 июня 1837 года, Пётр преподнёс меценату своего бедного народа рукописный сборник своих последних стихотворений. Царь с любезным выражением лица принял книгу, открыл на первом стихотворении. Сербского он не знал, но правильно понял и перевёл на родной язык вслух заглавие:
– «Тени Пушкина»… – пауза. – Как, и у вас солнце русской поэзии закатилось ?
Признанный уже мастер сербского слова на мгновенье забыл, что он прежде всего должен быть дипломатом; не сдержал взволнованных слов:
– Для нас Пушкин – первейший славянин.
– Позвольте мне.
К беседующим государям приблизилась императрица Александра, женщина чуткая и утончённая. Запинаясь и мило коверкая слова, начала читать:
– Над звjезданим многостручним сводом, над домаком умнога погледа, под врховним небосклоном неба, гдjе се млада непрестанно сунца искресана руком магическом… Тамо се jе твоj гениj зачео… Не всё поняла, – с лёгким немецким акцентом призналась женщина, – но как прекрасно звучит!
Поэт Негош благодарно склонился:
– Спасибо, моя императрица! Я вам непременно вышлю перевод.
– И вам спасибо, мой поэт, – в том ему ответила хозяйка Зимнего дворца Александра Фёдоровна. – А пока, если есть вдохновение, пожалуйста, переведите хотя бы презренной прозой , как говаривал ваш… наш Пушкин.
– Не смею отказать, ваше величество. Над многоглазым звёздным сводом, под самой верхней сферой неба, где взгляд людской достичь не может в чертогах Божьих солнц рожденье, – они рукой творца из кремня летят искристыми роями, – там был зачат твой светлый гений…
– Так это же стихи, не проза!
– Я импровизировал, государыня.
Двоим поэтическим натурам пришлось догонять царя, ушедшего вперёд по анфиладе залов.
Глава IV. Подвижники Црной Горы
Правитель воинственного народа, его духовный пастырь, умел быть благодарным. А Дмитрий Каракорич отличился в России и в 1833 году и четыре года спустя. Назначив десять тысяч червонцев годовой помощи православной стране, вместо прежних десяти сотен, Николай Павлович признался Петру Негошу: «Скажите «спасибо» своему секретарю. Он так живописал беды Черногории, что мне стало стыдно. Кроме денег, я велел начать поставки зерном».
Но сам правитель, по возвращении в Цетинье, услышал в свой адрес не только слова благодарности за успешную миссию. Нередко раздавалось брюзжание подданных, мол, плохо старался наш православный, мог бы большего добиться. Даже указ Петра II учить детей в школах на казённый кошт, как в православной России, подвергается критике: деньги ему некуда девать! Вообще, праздники не наступили. Умножились жалобы соотечественников друг на друга. Пришлось срочно диктовать ответы почти на тысячу писем, ходатайствовать за обиженных и оскорблённых, примирять Черногорию с самой собою и с соседями. Выделенные слова – из записей секретаря. Его дневник той поры свидетельствует о частых ночевках в канцелярии. У господаря и Дмитрия не хватало сил добраться до постелей – роняли головы на бумаги за рабочими столами.
После того, как были завершены неотложные, первоочередными дела, Пётр Негош позвал Каракорича-Руса на интимную беседу. Скромный, с низким потолком кабинет владыки в обители с 1833 года украшал гравированный портрет Пушкина по рисунку Вивьена. Висевший рядом портрет томного Байрона хозяин кабинета, вернувшись из второй поездки в Россию, перенёс в библиотеку – в компанию двух императоров и Георгия Чёрного, а на освободившемся месте вскоре появилась авторская копия известного карандашного рисунка Михайлова. Его прислал из Пскова губернатор Пещуров с припиской:
дом нашего Незабвенного в сельце Михайловском. Пройдёт некоторое время, и в тесном кабинете владыки найдётся место для особой этажерки. Её верхнюю полку займёт выписанное из Петербурга первое посмертное издание сочинений Пушкина. Дмитрий никогда не видел, чтобы одиннадцать томов, переплетённых в золотистую кожу, стояли в идеальном ряду, по порядку нумерации. Всегда живописной грудой, с торчащими закладками, некоторые тома раскрыты, один из них всегда на столе черногорского поэта.
