Сказания древа КОРЪ полностью

Уже и дни стали морозными. Скупая влага выпадала инеем. Полудённое солнце казалось снежным комом в чистой синеве. Утром оно прорезалось сквозь кисейную полосу розовой зари гигантским сплюснутым по вертикальной оси пятаком багрового света. Даль заволакивалась серым туманом. В нём шевелились какие-то тени. Русский поляк уже знал: fata morgana. Однажды тёмная полоса над горизонтом, принятая за мираж, превратилась в реальный уступ уходящего вдаль берега. Когда марь развеялась, солнце отразилось в огромном зеркале, брошенном среди жёлтой пустыни. Ближний его край, отгороженный от берега серым кустарником, и середина были ярко-зелёного цвета, а дальний, синея, сливался с небом. «Арал, Арал!», – загалдели азиаты. Замёрзшая глина под ногами сменилась песком. Дальше блестел лёд на мелководье. За его кромкой открывалась чистая вода. В сухом логу вокруг колодца, отгородившись от моря развешанными для просушки сетями и вытащенными на берег чёрными лодками, стояли низкие юрты рыбаков. Впервые за много месяцев путники поели свежего – варёной в кипящем хлопковом масле разнорыбицы. Дали отдых верблюдам, и снова медленный путь на юг.

Глава II. Даниар-бек и его дабаши

Караван бухарца вступил в долину Амударьи со стороны дельты. Начиналась весна. После негостеприимных степей и пустынь Хорезмский оазис показался Корчевскому сплошным садом. Таковым и был. За тысячелетие здесь сменялись народы и расы, их культуры, цари и боги. Только цивилизация орошаемого земледелия не менялась. Бесчисленные поколения пахарей разгородили насыпями и дамбами поля на квадраты, отвели речную воду в каналы и арыки. Сады и поля никогда не испытывали жажды.

Уже цвели фруктовые деревья и акации, давали тень тополя и смоковницы. Дехкане сажали дыни, табак, низкосортный хлопок. Караван-сараи были переполнены. Все излишки, что давала земля и ремесленный труд, после выплаты налогов натурой, второпях сдавались перекупщикам втридёшово, ибо не сегодня, так завтра налетят степняки или горцы. И свои же, соседи-соплеменники, такие же мусульмане, не удержатся от соблазна поживиться чужим – всё отберут, да ещё ограбленного, если не лишат равнодушно жизни, то прихватят с собой для продажи.

Хозяин каравана оставил верблюдов и часть груза доверенному лицу в хивинском городе Нукусе. Сам со слугой и двумя русскими поплыл на гребном судне- каюке вверх по Амударье. Накануне ещё раз пытался принудить рыжебородого сесть за письмо на родину, угрожая продать на работы в каменоломни. Збигнев устоял: «Там от меня пользы будет мало. Я артиллерист». Он принял совет унтера.

Из-за встречного течения гребцы не знали отдыха. Но ветер дул в спину, и каюк на вёслах и под парусом благополучно вошёл в устье Зеравшана. Оттуда, по местным меркам, рукой было подать до Бухары. При виде большого города купец благоговейно провёл ладонями вниз от бровей до кончика бороды: «Купол Ислама! Слава Аллаху!».

Вдали, в лиловой дымке, поднимались над плоскими крышами кучками и вразброс призмы каких-то строений, купола в окружении вертикальных столбов. Сойдя на берег, купец велел русским следовать за ним. Замыкал шествие вооружённый слуга. Они долго тащились через рабад , город простонародья, служащих низкого ранга, ремесленников и мелких торговцев. Прохожие жались к глухим глиняным стенам, оставляя середину улочек верховым и арбам. Люди и ослы двигались молча, сосредоточенно.

Перешли мостиком через арык и оказались во дворе, затенённом смоковницами и акациями. Женщины, отворачивая лица от чужаков, утащили детей на свою половину жилого строения. Молодой хозяин, тонкий в талии плечистый узбек, с красивым и жёстким лицом, о чём-то переговорил с купцом под тополем у колодца, окинул оценивающим взглядом русских и отвёл их в пустую комнату. В дверь, оставленную приоткрытой, рабы видели, как красавец-узбек, который отзывался на имя Махмуд, ссыпал в ладонь старого купца пригоршню монет, потом проводил его и слугу за ворота. Спустя некоторое время женщина под паранджой внесла поднос с зелёным чаем в пиалах и большой миской дымящейся баранины. Уходя, дверь за собой только прихлопнула.