Сначала тропы к усадьбе, в которой жил старец, проложили простые томчане. Потом стали заглядывать к нему лица местного духовенства, мещане и купцы, чиновный люд и праздные дворянчики. Под крышей большей избы едва не открылся модный салон, да ротмистр решительно остановил набирающий силу людской поток к «святому отцу», заведя журнал. В него, после отбора суровым стражем отшельника, вписывались допущенные к старцу лица. Им отводились для беседы отмеренные часы, даже минуты, в определённые дни. Фёдор Кузьмич согласился с необходимостью отсеивать своих поклонников. Настоял только на том, чтобы «пилигримы» не отбирались по сословным признакам: «несть ни простолюдина, ни князя».
Пришло время, когда, ради беседы с почтенным старцем, в Томск стали наведываться представители высшего духовенства из Екатеринбурга и Иркутска, именитые граждане со всей Сибири. К берегам Томи двинулись толпами лапотные ходоки. Старый кучер отгонял их от ворот. Они стали собираться на противоположной стороне улицы, расселялись по соседям, неделями выжидая минуту, когда отец Фёдор появится в окне и благословит опускающихся на колени всех разом. Заметили здесь членов царской семьи. О чём беседовали, осталось тайной. Поговаривали, некие великие князья оставили денег на корм старцу.
С заводика Фёдор Кузьмич давно ушёл. Какие-то рубли всегда были у него на милостыню, на свечи, а питался он по-прежнему за одним столом со Скорых. Расходы на платье были мизерными, ибо даже в лютые морозы бывший бродяга носил летний армяк, голову покрывал ватной шапкой, а голые кисти рук держал в карманах. Непогода заставляла его менять мягкие суконные сапоги на тёплые, а однажды пилигрим из Подсинска привёз ему валенки – изделия собственной мастерской. Отец Фёдор не отдал их бедным, как поступал с грудой даров подобного рода и с разного рода сладостями, соленьями и вареньями. Он с нескрываемым удовольствием натянул их на старые ноги и уже не снимал их ни зимой, ни летом.
