Истинно, человек предполагает, а Бог располагает… На счастливом повороте жизни подстерегла галабатыря в красном кафтане недобрая судьба в облике муллы, тощего от лазанья на минарет: «Почему мусульманами командует неверный?» – «Так обратите», – второпях распорядился визир, отправляясь в Тегеран. Мулла понял совет по-своему. Заманил христианина в мечеть. Корчевский не был наделён религиозным чувством. Он много лет и в глаза ксёндза не видел, ни один костёл не попался ему на пути. Стояла за восточными воротами цитадели какая-то христианская церковь, да сотник ни разу в неё не заглянул. Распятие, что висело у него в кабинете над диваном, скорее было материальной связью с домом над Вислой, чем потребностью души. Если бы Даниар-бек, которого он уважал, поговорил со своим офицером по-доброму, возможно, имея пример отца, равнодушный католик отнюдь не оригинально изрёк бы: «Бухара стоит обрезания». Однако покоряться насилию было не по нраву вспыльчивому вольноотпущеннику. Этого муллу, от которого пахло из гнилого рта и подмышками, он мог одной рукой забросить на балкон минарета, что и попытался сделать, но толпа религиозных фанатиков помешала.
Несколько дней в темнице для богохульников русского насильно опаивали насыщенным раствором соли. Потом он запишет в дневнике: «Через сие мучение, когда соль живот весь переест, другие умирают». Но умереть столь оригинально истязаемому мучители не давали. После пытки вливали в рот топлёное овечье сало. Нет ничего удивительного в такой практике. Эмиром бухарским в те годы был «законодатель» жестокости Насрулла, прозванный кассабом , то есть «мясником», чья кожаная плеть чудовищных размеров стала традиционным символом власти бухархудатов. Возвратившемуся в Бухару визирю доложили об упорстве христианина. Ссориться с духовенством правителю эмирата было опасно. И ради кого! На всё воля Аллаха. Распорядился передать командование сотней следующему по чину. Тот примерил красный кафтан, разочарованно вздохнул: придётся ушивать. Заглянул в перемётные сумки и обнаружил рукописную книгу. Отнёс визиру. Даниар-бек просидел с манускриптом при свечах всю ночь, а наутро сам явился в тюрьму, где засаливали курицу, способную нести золотые яйца. Русский был ещё жив. «В больницу, в Дар-аш-шифа ! И лучших лекарей приставить! Головой отвечают!» – приказал адъютанту и поскакал к мулле с откупными в сотню золотых.
Когда русский окончательно поправился, его отвезли с почётом в новый дом, купленный для него визирем в шахристане. Даниар-бек не отказал себе в удовольствии проводить сотника до порога женской половины дома, где ждала его, чарующе поводя чёрными глазами, молодая, миниатюрная персиянка Фатима, в шёлковых шальварах, нанятая по контракту для исполнения обязанностей сигы , временной жены. Наконец гяур понял причину новой милости визиря к нему:
– Я прочёл твои путевые записки, достопочтенный Сиб… Зиб… Зби… О, Аллах! Что за имя у неверного! Да, прочёл с большим наслаждением, признаюсь. Такую глубину я встречал лишь в манускриптах Ибн Батуты Но того мира уже давно нет. А сегодняшний стекает на бумагу с кончика твоего пера, превращая книгу в зеркало реального. Твоя книга, ибн Игнатий, стоит целой армии. Если сходятся в бою равные по силе, побеждает тот, кто лучше знает противника и его территорию. Один недостаток манускрипта – твой фарси. Ты недостаточно его освоил. Персиянка тебе поможет. Она из знатного рода, дед её был известным в Исфагане мудрецом, он многое вложил в любимую внучку. Теперь тебе не придётся размахивать саблей. Я назначаю тебя посланником по особым поручениям. Это даст тебе возможность путешествовать, наблюдать и записывать на пользу эмирата и во славу Аллаха… Да, вот о чём подумай, домулло… У неверного, живущего среди правоверных, много проблем. Прими ислам! Нет в мире бога, кроме Бога! Я не принуждаю тебя. Стань на путь истины, и ты сам придёшь к Аллаху.
Автор записок склонился в поклоне, в знак признательности за оценку его рукописного труда. Визир обратился к нему, купленному как вещь, домулло, что на фарси означало «мудрый, уважаемый человек», это высшая похвала. Но Корчевский от неё не раскис. Наоборот, в нём взыграла гордыня. Рискуя сразу всё потерять, он обратился к Даниар-беку с дерзкой просьбой оставить за ним должность сотника. Красный кафтан и вороной ахалтекинец здесь были ни при чём. При дворе восточного владыки много значили привилегии военного начальника. Притом, за сотником оставался доходный участок земли – не малая добавка к жалованью высокопоставленного чиновника.
Визир, подумав, согласился.
