Семейная жизнь действительно пошла на пользу Александру Андреевичу. Здоровье его медленно входило в норму. Лицо его округлялось, морщины сглаживались. Он обрастал мясцом, что сближало его внешне с дядей Игнатием, отнюдь не с отцом, который постоянной работой, дружбой с природой, поддерживал в форме своё тело. Однако разлад в его душе продолжался. Он почти ничего не читал. Хозяйством не занимался. Единственное, что сделал на этом поприще, уничтожил все нехитрые сельскохозяйственные машины, закупленные у немцев штабс-капитаном («Сеялки вам, веялки, молотилки. Берите в руки, что деды оставили!»). Большую часть дня просиживал с удочками у пруда. Даже в близкую Александровку заглядывал редко. А уездная столица и Нижний Новгород стали для него так же не реальны в настоящем времени, как град Китеж и Вавилон. С годами боль воспоминаний об отце теряла остроту. Но первые годы жизни под их гнётом изменили и самоощущение Корнина, и стиль его жизни, и отношение к ней. Он осел в Ивановке не для того, чтобы скрыться от молвы (таковой не было, она звучала только в нём внутренним голосом совести), а пытаясь бежать от себя самого. Он наказывал себя уходом в бедный предметами и событиями, человеческими лицами мир неяркой природы, однообразного быта, спящего ума. И постепенно привыкал к нему. Пришло время, когда вся планета стала для Корнина плоской, обрезанной по окоёму, включавшему в себя Ивановку, соседнее село, рощи и поля. Всё остальное, если оно когда-нибудь существовало в действительности, оказалось как бы на иных небесных телах, отодвинулось во времени в туманную даль с какими-то легендарными царствами, войнами, культурами.
И всё-таки однажды пришлось ему выехать в Уфу. Корнин Первый (теперь первый) настойчиво звал попрощаться с матушкой Александрой Александровной. Видно, пришло её время. Александр Андреевич добирался на перекладных. Надеялся застать мать живой. Едва успел к выносу тела. Золотопромышленник устроил пышные похороны. Старинные высокие дроги, обтянутые чёрным с золотым крепом, повлекла восьмёрка лошадей в таких же попонах. Весь клир Церкви Успения Божьей Матери пешим шествием впереди гроба проследовал до кладбища. Давно, в год кончины своей супруги, для неё и для всех, кто последует за ней, Борис Корнин соорудил семейный склеп с мраморным ангелом, обнимающим низ креста.
Оказалось, в последний раз видел Александр в тот печальный приезд своих – сестёр и племянниц, съехавшихся на похороны, и почти пятидесятилетнего, с отёчным бородатым лицом, с мешками под глазами, брата.
Возвращались с кладбища пешком. Борис, улучив минутку сказал:
– Твоим сыновьям, Сашка, продолжать фамилию и наше главное дело. Как у них с головой? Толковые ребята?
– Толковые, – ответил младший брат, подумав, – только по разному. Но и ты не стар. Не поздно тебе обновить цепи Гименея.
– Поздно, брат, отстрелялся я. Чует сердце… – Борис не сказал, что чует. Кто-то из сестёр помешал.
