Когда пал Севастополь, объявился в Ивановке узкоплечий капитан с плаксивым голосом. Назвался Красновым-Ярским. Ему довелось увидеть мёртвого Корнина на разгромленном люнете Чернышова. Французы подбирали тела своих у подножия укрепления. Наверху, возле орудия, был обнаружен только один труп, в русском мундире времён Наполеоновских войн. Капитан велел солдатам тут же вырыть могилу. Вместо савана использовали офицерский плащ, а православный крест соорудили из обломков ящиков. Когда батюшка отпевал покойника, на батарею поднялся из лощины французский офицер. Молча, с расстроенным лицом, отстоял панихиду, дождался конца погребения и, перекрестившись слева направо, как католик, понурив голову, спустился к своим.
– Вот, сударыня, всё, что осталось, – заключил свой рассказ заезжий капитан, выкладывая на стол горсть наградных крестов и медалей.
– Скажите, – через силу выдавила из себя Антонина, – куда… Куда его пуля…
– Не пуля. Рана сабельная, концом клинка. Вот сюда, – показал Краснов-Ярский на себе, ткнув большим пальцем в область сердца.
Антонина, молодцом державшаяся до этой минуты, зажмурилась, брызгая крупными слезами, застонала, будто сам нежданный гость проткнул острой сталью её сердце. До сих пор хозяйка имения и чёрный вестник сидели в гостиной одни. Вообще, дом казался пустым. Но тут дверь, ведущая во внутренние покои, приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить крупную фигуру в затрапезном сюртуке.
– Тётенька, вам плохо?
Вошедшему было лет тридцать. Такому костяку требовалась гораздо больше мягкой плоти, чем скрывалось под одеждой. И щёки свисали к воротнику пустыми, нездоровыми складками. На гостя, привставшего со стула, он взглянул пустыми глазами.
– Иди, иди Саша, это я так, вырвалось, – отвечала Борисовна и, когда племянник выскользнул за дверь, пояснила чужому человеку его странное поведение. – Контужен он. Временами не в себе… Вы уже? Погостите немного. Торопитесь? Что ж, спасибо вам за всё.
